Cossack Казак

Теги
Крым Сагайдачный Науменко Назаренко Украинское реестровое казачество мигранты донские казаки казаки Дон Юдин казачество Водолацкий Эстонское казачье товарищество Анатолий Шевченко Андрей Грицков Лемнос эмиграция Русская Голгофа Гражданская война Белая армия Казакия круг ЧОКО Каледин Новочеркасск Мелихов Дело Бекетова Армения памятник МАКО Рязань ЦКВ терские казаки перепись Волгоград джигитовка Еланская мемориал музей Ставрополье Сирко геноцид Приднестровье ЧКВ Оренбург Дутов ОКВ конгресс Кубанский казачий хор Кубань ККВ Кавказ Медведев реестр ДКР МКО Ессентуки Украина черноморцы Спас ВВД Азовское осадное сидение Азов «Казачья воля» суд АКВ Аргентина Илья Чаповский фольклор казачий Старочеркасская фестиваль Ростов Колодежное Воронеж Германия Казаки России Испания язык Александр Таболаев Копанский Юрий Пономарев Борис Мелехин Кущевская Абхазия Казачий Народ обращение Австралия генетика Калитвинская Чернецов словарь Россия Туроверов Гундоровская Горячеводск Крымск саратовские казаки Новохоперск Всемирный конгресс казаков Ставрополь никель Хопер иностранный легион Атаманский пернач шашка Лиенц Борис Алмазов Петербург Новороссия Блазнин кизяки

Великий Казак Тихого Дона Ермак Тимофеевич

Памятник Ермаку в Новочеркасске
В древние времена среди Казачьего народа почти что не было принято называть того или иного казака по фамилии, а обычно, и в особенности почётных, называли по-отчеству. Под таким наименованием и слывёт в истории, легендарный богатырь Духа, Ермак. Говорили, однако, что фамилию он всё же носил — Чигин. И даже в память Ермака-Чигина, соседние народы называли Донских казаков: «чига-востропузая»... передразнивая их.

Нужно сказать, что на Дону чуть ли не до наших дней имя христианское «Ермолай» - по уличному произносилось - «Ермак». Традицию существовавшую среди казаков, называть по имени и отчеству, в своё время, переняли даже половцы в XII веке, а от них эта традиция перешла на Киевщину, и князья Рюриковичи стали называться «по отчеству», без фамилии.

Ермак Тимофеевич родился в станице Качалинской, о чём говорится в «Истории о Донском войске» Директором училищ в войске Донском кавалером Алексеем Поповым в 1812 году. По преданию «Ермак был природным донским казаком станицы Качалинской, в среднем течении Дона, родился в 1540 году».

А на стр. 143 этой книги: «Ермак был среднего роста, пригожего лица, с чёрными и кудрявыми бородою и волосами, глазами весьма быстрыми, широк в плечах, крепкого сложения и имел здоровое и крепкое тело, так что удобно мог переносить стужу и жар, голод и жажду, долговременное бдение и тяжёлые труды...».

Далее старый историк А. Г. Попов пишет: «завоевание Сибири (1581-1584) столь малым количеством людей было бы делом совершенно невозможным, если бы Донские казаки не имели счастливого дарования, с детства питаемого, путешествовать, жить, воевать, переносить все трудности на воде с такой же ловкостью, как и на суше».

На стр. 159: «Ермак за четыре года успел покорить всех Татар, Остяков, Вогуличей, живших у рек Туры, Тоболя, Иртыша и Товды. Ермак был мудрым правителем, он всегда и везде старался ко славе христианской религии своею благосклонностью, ловкостью и снисхождением склонить грубый, дикий и жестокий народ к мирной и спокойной жизни и меч свой употреблял только против тех, кто враждебно не хотел поделиться с ним пищей и кровом».

В записках хранителя Новочеркасского музея Х. И. Попова есть указания о том, что во времена войны царя Грозного за порты Балтийского моря в так называемой Ливонской войне, принимали участие Донские казаки двух отрядов и один под командой Атамана Василия Янова, а другой «Атамана казацкого Ермака Тимофеевича», под общим командованием Походного Атамана Михаила Черкашенина, который послал Ермака на Дон для защиты его от турок. Во время сражения под Азовом Ермак попал в плен к туркам. Существовала песня о этом, как Ермак был заключён в крепости под замком «в три пуда». Также был захвачен в плен и сын Атамана Черкашенина — Даниил, казнённый татарами. Узнав о этом Атаман Черкашенин со своим войском прибыл на Дон и как буря ворвался в Азов, взял его в 1573 году, опустошив татарские улусы в Крыму и наложил дань на Азов.

Встревоженный падением Азова, Турецкий Султан писал Крымскому хану (Дела Крымские, кн. 14, №236):

«Зачем ты казнил Данилку, сына Мишки Черкашенина? Теперь, казаки у меня Азов взяли. Лучших людей побрали 20 человек, да шурина моего Уссейна, кроме чёрных людей».

Это писал владыка могущественного, в то время, государства, владения которого простирались в трёх частях света, перед кем трепетали все народы, но не Донские и не Запорожские казаки.

По своим военным действиям на суше и на море, несмотря на малочисленность и ничтожество средств, Донские казаки представлялись такими богатырями, что сам могущественнейший султан не находил ничего лучшего, как поменьше тревожить богатыря.

Есть а Петербурге гравюра Ермака Н. Розанова, с портрета с надписью: «Ермак Тимофеев, Донской казак, покоритель Сибири». Сто пятьдесят лет тому назад гравюра эта была издана культурным чудателем П. П. Бекетовым, который сообщил, что сделана она была с портрета, привезённого из Сибири. Есть утверждение, что портрет был сделан художником Брюннелем-немцем, бывшим в услужении у купцов Строгоновых, снабдивших Ермака в его легендарный поход. Эта гравюра послужила образцом для знаменитого скульптора Антокольского для создания прекрасного монумента-памятника: «Донцы-Ермаку», в столице Дона Новочеркасске.

Отец «русской истории» Карамзин — сам татарского происхождения, описывает Ермака: «он был видом благороден, сановит, росту среднего, крепок мышцами, широк плечами; имел лицо приятное, слегка плоское, бороду чёрную, волосы тёмные, кудрявые, глаза светлые-быстрые, зерцало души пылкой, сильной, ума проницательного».

После освобождения Ермака из тюрьмы Азова, он был назначен Походным Атаманом всех отрядов по охране территориальных вот нижней Волги.

В московской «исторической» литературе, действия казаков на Волге, во второй половине XVI века представляются в виде постоянных грабежей на ней городов и судов; в таком же очертании говорится и о Ермаке, до похода в Сибирь. Уж такая духовная структура псевдо-историков Московии злая, шовинистическая — обрызгать грязью даже тех великих людей, которые принесли величайшую пользу этой же чёононеблагодарной Москве: у них нет чувства человеческого достоинства оценить несомненные исторические труды казаков, чёрная зависть к славе застилает их глаза и они не видят никого кругом, кроме себя - «великих»...

Какова же была действительность, в те времена, на Волге? Никаких городов и других поселений между Г. Казанью и Г. Астраханью до 1586 года, как и торгового судоходства не существовало. Раз-два в год проходил караван судов, под охраной стрельцов со снабжением для гарнизона Астрахани и столько же обратно.

Пространство к Югу от «Переволоки» (сближение Дона с Волгой) до Каспийского побережья было сферой беспрерывной упорной войны Донских казаков против Ногайцев-татар, за выход в Каспийское море. Из грамоты турецкого султана к Ногайскому хану от 1551 года видно, что казаки к этому времени уже овладел обоими берегами р. Волги. Борьба казаков Дона, стоящих на прямом пути между Москвой и Турцией, диктовалась стратегическими соображениями выхода на Каспий, до некоторой степени уходя подальше от Москвы...

В 1579 году появился на р. Волге торговый корабль Англии, завязавший торговлю с Москвой через Архангельск, для установления торговли с Персией. Сперва этот корабль, уплативший положенную пошлину казакам — хозяевам территориальных вод, был пропущен, но когда этот же корабль на обратном пути отказался платить, ссылаясь на распоряжение царя Грозного, то казаки под командой отрядного атамана Ивана Кольцо в 1573 г., захватили его и уничтожили. Команда его и купцы были отпущены на свободу. После этого попыток установления торгового судоходства по р. Волге не делалось. Низовье Волги принадлежало Донскому Войску. В процессе войны с Ногайцами и усиления московского войска по Волге, не было в интересах казаков допустить торговое судоходство.

Был ещё и такой случай. Тот же отряд Кольцо, охраняя переправу через Волгу, на пути из Москвы в г. Сарайчик, столицу Ногая, весной 1577 г. напал на этот город и взял его. А летом из Большого Ногая было отправлено в Москву ногайское посольство в 67 человек, гнавших 700 лошадей в подарок царю, с грамотой, содержащей жалобу на казаков. Вместе с этим посольством возвращался и московский посол Василий Пелепелицин.

Во время переправы через Волгу этого посольства, чтобы помешать приходу его в Москву, казаки Атамана Кольцо, вместе с подошедшими с Дона казаками, оказавшимися в момент переправы в большом числе на обеих берегах реки, разгромили посольство и захватили лошадей. Разгром посольства был предрешён и Донской властью, на что указывает приход к переправе подкреплений с Дона. Дальнейшие события показали не только полную целесообразность действий Кольцо, но вне всякого сомнения и полезность и для Москвы, ибо необходимо так или иначе обезсиливать татарщину.

Эти два эпизода — захват корабля и разгром посольства, естественных и нормальных в ходе войны с Ногаем за выход на Каспий, историки расписали, что казаки «грабили» всех и всё. Но не указали, что эти действия были полезны и для шовинистической Москвы. Царь Грозный, однако, чтобы поддержать свой престиж перед Ногаем, послал в 1578 году на Волгу, войско воеводы Мурашкина, повидимому с тайным наказом в бой с казаками не вступить. Ногайскому хану была отослана грамота с извещением: «ловить и вешать» виновных и что на Волгу придёт атаман Семён Куракин с Донскими казаками.

В конфликте с Доном Грозный вступить не решался: это было для него невыгодным и очень опасным; поэтому Муращкин никого не «ловил» и никого не «вешал».

Решительное нападение на ногайцев было в 1581 году. Они захватили г. Сарайчик и разрушили его до основания, а уничтожив столицу Большого Ногая, лишали ногайцев не только возможность захвата её обратно, но делали для них бессмысленной и самую борьбу за него, так как выше этой, бывшей столицы, казаки решили осесть на р. Яике (Урал) и в том же году построили первый городок, создав таким образом Яицкое Войско. На жалобу Ногайского хана, Грозный отвечал уже иным языком, объясняя действия казаков «неправдами» хана и угрожал: «направить против хана всех казаков, в том числе и городовых, а нам теперь унять казаков уже не мочно», заканчивал свою грамоту Грозный. Результатом всего этого было то, что хан Большого Ногая принёс Грозному «шерсть» - присягу о подданстве.

Вот о этих больших событиях, проявленных казаками Ермака Тимофеевича на Волге и его помощников: Иван Кольцо, Никиты-Пана, Фёдора Барбоша, Богдана Брызги, Мещеряка и Саввы Болдыря, борзописцы Московии ничего не говорят, а только повторяют свою бессовестную ложь, что казаки Ермака и Кольцо только тем и занимались, что «грабили», а они не успели (!) будучи историческими грабителями.

Для Ермака перспектива столкновения с Москвой рисовалась в неприглядном свете и у казаков стала проявляться тяга на свободные реки «для своей власти».

Вслед за Яицкими потянулись казаки на Терек. Учитывая все эти настроения, Ермак созвал Казачий Круг, чтобы решить, что делать. Первое решение было идти в Персию «для своей власти», но затем, под влиянием большого «величия» Атамана Ермака, решили найти «свободную реку» в неизвестной Сибири, не втягивая таким образом свою Родину — Дон в конфликт с Москвой. Ермак «со товарищи» пропев: «ты прости, ты прощай Родимый Дон Иванович», повернули свои струги и вверх по Каме двинулись в путь-дорогу, навстречу своей судьбе. Что-то принесёт Она осиротевшим?

О этом сохранилась старинная казачья песня:

«Как на Волге, да на Камышенке, казаки живут люди вольные. У казаков был атаманушка — Ермаком звали — Тимофеевичем. Не зла труба вострубила им, не она громко возговорила речь — возговорил Ермак Тимофеевич: «Казаки, братцы, вы послушайте, да мне думушку попридумайте, как проходит лето тёплое, наступает зима холодная. Куда же, братцы, мы зимовать пойдём? Нам на Волге жить — всё ворами слыть; на Яик идти — переход велик; на Казань идти — грозен царь стоит, грозен царь Иван, сын Васильевич, он на нас послал рать великую, рать великую — сорок тысячей. Пойдём мы напред в Усолье ко Строгановым. Возьмём там много свинцу-пороху и запасу хлебного и поищем реку свободную для своей вольной-волюшки!».

Летопись говорит: «Ермак обмышевился не попал на Чусовую в Сибирь, а погрепо Сильве вверх и взаморозь дошёл до урочища — Ермаково городище ноне слывёт». Это было 26 сентября 1581 года.

С Ермаком пошло всё его походное на Волге войско, свыше 3 000 казаков. На Сылве Ермак прожил два года: собирал сведения о Сибири, составлял примерно карту возможного движения. Задержка на концессиях Строгоновых вызывалась ещё тем, чтобы экипироваться одеждой, обувью, оружием, снаряжением, запасом боевых припасов, продовольствия, постройкой новых стругов перед походом в холодную студёную неизвестность, но манящую своими просторами Сибирь, где можно зажить на свободной реке «своей властью». За это время некоторые казаки поженились, имели уже детей, и с Ермаком решили идти лишь самые отважные, пронизанные духом свободы, беззаветно верующие в Бога и своего атаманушку Ермака Тимофеевича, всего 1632 казаков.

Что же представлял из себя этот отряд? Шовинисты Московии говорили, да и сейчас говорят: «шайка разбойников, направлявшаяся в Сибирь с целью — грабежа...» Этот отряд был резделён на 4 полка, выборных есаулов 4 человека, полковых писарей, трубача, зурначи, литаврщики, барабанщики, сотники, пятидесятники, десятники, знаменщики и 3 попа».

Такую организацию едва-ли можно назвать «шайкой». В отряде была строгая, но справедливая дисциплина и указ: за проступление били жгутами, а кто подумает «отчитти от них и изменить, не хотя быти, а тому по Донскому указу насыпать песку в пазуху и посадя в мешок, - в воду!».

Следилось в отряде за нравственностью и чистотой: «блуд ли нечистота в них в великом запрещении смерзка, а согрешившего, обмывши, три дня держали на цепи».

Единое возглавление: сам Ермак, его штаб, ряд атаманов: Иван Кольцо, Богдан Брызга, Михайлов, Мещеряк — прозванный в одной летописи «великим атаманом». Чётное деление по частям, со знамёнами (помимо отрядного знамени с изображением Христа в терновом венце), религиозность, нравственность, чистота, оркестр. Всё это в общем представляло собой строевую дисциплинированную военную организацию.

В целях преуменьшения заслуг Ермака и его Казаков, утверждают псевдо-историки Москвы, что эту экспедицию в Сибирь организовали купцы Строгоновы. Не только Строгоновы не организовали отряд, но всемерно препятствовали уходу казаков, так как присутствие их предоставляло для них большие выгоды в смысле надёжности охраны богатых промыслов и концессий.

Готовясь к походу, Ермак имел в виду снарядиться за счёт Строгоновых, давши им расписку, и он этого потребовал через своего помощника Ивана Кольцо так же, как требовал от Вогуличей, Остяков и других народов. «А в поход Ермак на струги дружине своей у Максима взимал с пристрастием, а не вовсе в честь или взаймы, убити хотеша его разграбити и конец», - так гласила летопись.

Кто были Строгоновы? Одни говорили, что выходцы из Золотой орды; другие, что из Новгородцев, после разгрома их князем Иваном III, но к московской знати они не были причисляемы. Знать Москвы, в своих челобитных подписывалась: «холоп твой»; простые люди: «сирота твой» или «раб твой»; Строгоновы подписывались: «сирота твой».

В Ремизовской летописи приводятся слова грамоты Грозного Строгонову: «мужик, помни, да как ты с таким великим и полномочным соседом ссоришь». В той же летописи говорится: «Паче всех Иван Кольцо со есаулы крикнуша (на Максима): «О, мужик, не знаешь ли ты и теперь жертв» - Отворяй амбары иначе возьмём сами».

Такое общение царя и Кольцо к Строгоновым не могло относиться к знатным, родовитым людям. Псевдо-историки утверждают также, что завоевание Сибири Ермаком — самая обыкновенная история и произошла она только благодаря огнестрельному оружию, которого у татар не было. Сибирь не была открыта Ермаком, - путь туда через Каму был известен ещё во времена Птоломея, да и сама Москва пыталась проникнуть туда: так Иван III посылал в Сибирь три экспедиции: в 1465, 1483 и 1499 годах, с огнестрельным оружием и всегда неудачно. Кучум громил эти экспедиции. А в 1572 году посланный Грозным воевода Лыченцев с ратными людьми, были разбиты, разбежались и оставили весь боевой припас: порох, свинец и две пушки Кучуму и, летопись говорит: «ратные люди побиты, а иные в полон взяты; немногие от них того приходу утекоша; а снаряд весь и пушки и ядра и зелье, порох и свинец царь Кучум поимал себе». В общем,христолюбивое воинство» подвело царя Грозного.

Как сам Ермак, так и его казаки, действовали не одним только огнестрельным оружием, но сражались и холодным, проявляя высокую личную храбрость, и это отмечено самими же татарами: «собраные же вои чуваши, вогуличи, остяки и сразишася нещадно, и за руки взяшася, тако секушеся». И «на усть Ишима бой великий яко не оружием, но руками: кто кого может, и в том бою убита Ермаковых казаков пять, и одолеша басурман, а своих погребоша; и о тех пяти татары поют с плечамиснях припеваючи: «яным, яным биш козак, биш козак (воины воины, пять казаков) победиша и разориша и сия песня и словет — царицин плач».

А самого Ермака, за его величавый образ, местным населением были созданы легенды, «именем его и до днесь божатся и клянутся»...

Главная победа Ермака была не только в военном искусстве его и необычайной храбрости его казаков, а в том, что Ермак в своей государственной мудрости носил с собой ключ, открывающий сердца порабощённых, ханом Кучумом и его князьками, сибирских племён. Вступив в пределы Сибири, Ермак объявил всенародно «Донской присуд» (социальный казачий порядок), где всяк был бы равен всякому, чтобы сильные не притесняли слабых, чтобы рабство было уничтожено, чтобы правителей избирал бы сам народ. Это и создало на многие века, среди татарских народов, обаяние личности Великого Атамана. Такой порядок не был присущ в рабовладельческой Московии. Вот почему все четыре экспедиции в Сибирь Ивана III и Ивана IV были неудачны, терпели полное поражение лишь потому, что эти экспедиции сразу же переходили в повальный грабёж. Естественно, что татарское население, не желая переходить из рабского состояние при своём хане, к новому рабовладельцу Московии, ожесточённо изгоняло грабителей московских воевод.

Ермак, взявши столицу Сибири — Искер, в течении семи месяцев не сообщал о этом царю Грозному. Это указывает на то, что он, безусловно, намерен был обосноваться в Сибири и устроиться на новых вольных реках, как мечтали и его казаки, - «для своей власти». Но судьба решила иное: казачья сила в многочисленных боях таяла, как Вербная свеча!

Этой задержкой, с известием о покорении Сибири, ловко воспользовались Строгоновы и первые сообщили в Москву потрясающую воображение новость, разукрасив в этом грандиозном казачьем деле свою роль и своё згачение, как «крёстных отцов» Сибири, за что получили колоссальную от царя концессию. Впоследствии Грозный понял комедийную инсценировку Строгоновых и поэтому писал грозно Максиму Строгонову: «Мужик! Как ты с таким великим и полномочным соседом ссоришь», то есть с Ермаком.

В учебнике русского синтаксиса есть стихотворение, неизвестного автора, положенное на музыку артистом императорских театров Степаном Власовым, казаком Тихого Дона, станицы Гундоровской:

«За Уральским хребтом, за рекой Иртышём,
На далёких строгах Алтая
Стоит холм и на нём, под кедровым шатром,
Есть могила совсем забытая...
Много лет уже стоит и курган сторожит
Этот кедр одинокий угрюмо.
Заколдован курган, с ним и кедр великан,
Что разросся так пышно красиво.
Говорят, что под ним великан-исполин,
И в броню и в кольчугу одетый,
Беспокойно лежит потому, что закрыт
По обряду отцов не отпетый.
Триста лет, говорят, это было назад, -
Рыбаки в Иртыше неводили,
И в мереже одной, здесь на берег крутой,
Вместо рыб - мертвеца притащили.
Был в броне боевой, и в кольчуге стальной.
Росту страшного пойманный в сети,
И дивились ему, великану тому,
Рыбаки простодушные эти.
Но не зная, как быть, как покойника сбыть,
Чтоб на грех не затеять бы дело,
Порешили всё скрыть и скорее закрыть
Это мёртвое страшное тело.
И с тех пор, каждый год,
Из могилы покойник выходит
И всю ночь напролёт по холму взад-вперёд
С тяжким стоном задумчиво бродит,
Этот стон гробовой над уснувшей землёй
По расщелинам гор раздаётся,
Ужасая собой даже кедр вековой
Что от стонов этих трясётся.
Есть в народе молва, что порою слова
Можно слышать: «к могиле склонитесь!..
Я Донской был казак, по прозванью — Ермак,
О покое моём помолитесь...»

В истинной правдивой истории великий Ермак проходит тих, мудр и светел, и от лат его распространяется сияние вокруг, но сочинителям Московии хочется, чтобы Он завоёвывая «дикие» Земли, жёг и резал дикарей, грабил и захватывал колонии и, вся эта лживая литература ничего не смогла рассказать о подлинном Ермаке, покорителе Сибири. В унисон с дворянской лже-историей, трубят и русско-коммунистические «историки». Так, например, в одной брошюре: «Прошлое Казакстана (ст. 1. 279) — 1935) напечатано: «Ермак — атаман донской казачьей вольности «завоеватель Сибири» (поставлено в иронические кавычки), положивший начало грабежу Сибирских народов», и это говорит представитель русских коммунистов, запятнавших себя превентивными грабежами.

Грабить Сибирские народы начал не Ермак, который взимал «ясак» умеренный, щадя бедных жителей. И по грабителям татарское население не складывало бы ни песен, ни легенд и их не обоготворяло.

А начало грабежей положила Москва в 1595 г. на Сибирское царство и на Иргизское, на 94 города по пяти тысяч сороков (200 000) соболей, по 10 000 лисиц чёрных, да по 500 000 белок (Кеппен — хронологический указатель 1595 года) и Карамзин (Х. С. 198, 199). это огромное взимание количества мехов, при этом вооружённой силой, несравненно более подходит к понятию открытого дневного грабежа и насилия.

С 1617 года началось спаивание сибирских народов водкой из царских кабаков и это продолжалось до последнего времени, вследствие чего многие из сибирских народов, крайне обеднели, другие же просто вымерли (Калачёв «Поездка»).

Среди былой дворянской шовинистической плеяды историков Москвы («России») всё же нашёлся единственный писатель — поэт И. И. Дмитриев, который оценил Ермака в своей оде о покорении Сибири, которую он заканчивает так: «но Ты, великий человек! Пойдёшь в ряду с полубогами: из рода в род, из века в век, и Славы луч твоей затмится, когда померкнет Солнца свет, со треском Небо развалится иВремя на косу падёт...».

И поэтому я задаю себе вопрос: а есть ли в русской коммунистической империи хотя бы один писатель, который бы оценил по достоинству жертвенный подвиг Великого Атамана и его Казаков, ставших бессмертными в истории?

И к моему изумлению оказалось, что Есть! - писатель В. Сафонов («Дорога на простор»). Выдержки из этой книги я и привожу из того соображения, что когда образ великого человека освещён не только казаками (свой своему поневоле — брат), но их антиподами, то облик исторической личности принимает более яркое озарение.

В. Сафонов пишет: «Находились историки, которые выносили приговор: «да что ж, - случайная фигура, вскинутая на гребень исторической волны — обычный наймит Строгоновых»... Есть какое-то оскорбление чувства исторической справедливости в подобных толкованиях. Никогда дело великого значения не может быть сделано ничтожными или презренными руками: это знание несомненное для нас. И возможно ли, чтобы народ четыре века носился с «наймитом», подкидышем славы? Поверить в это так же трудно, как в существование прекрасного здания, утверждённого на... острие иглы!

Да, навряд, найдётся другое имя, которое глушило бы такой густой бурьян выдумок и небылиц, какими плотно окутано имя Ермака».

В самом первом, по времени, поминальном «Синодике», который составил в 1621 году, по свежей ещё памяти и по словам живых Ермаковых соратников, Киприан — учёный, архиепископ сибирский, там значится не христианское имя «Ермак». Здесь уместно сказать, что этот архиепископ, изучив высокую нравственную чистоту жизни Ермака, ходатайствовал перед патриархом и духовенством Москвы («России») о провозглашении и о причислении Ермака к лику святых. Но нужно было знать это «высшее духовенство» лицемерное и пьяное, которое было далеко от христианских Истин.

«Надо внимательно смотреть», продолжает Сафонов, «подмечать штрихи и черты и тогда перед нами выступят контуры человеческой Судьбы. Какой судьбы? Это большая судьба, - не рядовая, поражающая, и мы убедились в правоте народа — песнопевца, свидетеля и судьи, и возникнет перед нами живой образ Ермака. Особо отмечены смелость его и необычайный дар слова, способность убеждать - «величие». Был он не стар, вероятно, сорока лет. Большая жизнь, однако, была уже прожита им, что было в этой жизни? Не мало дорог избродил он на Руси. Служба при Грозном в Ливонской войне, был участником Донской обороны очень тяжёлого 1569 года, когда всё казачество поднялось на борьбу против полчищ Султана Селима и Крымского хана Девлет-Гирея, угрожавших самому существованию Юга. После этих войн, Ермак уже Атаман, а выслужить это звание трудно. В атаманстве своём он не примкнул к домовитой и покорной Москве казацкой старшине, но возглавлял бедноту на Волге. Поиски простора для себя и голытьбы — было служение Ермака. Народ — песнопевец не ошибся: то был путь и Степана Разина. Ступив на этот путь, Ермак должен был сделать не своё личное, а народное. Чем был сибирский поход в военном отношении? Ничтожность сил и поразительные результаты сделали его мифическим, даже в глазах современников. Лоскутное царство Сибири, стало сильнымпри хане Кучуме. У татар не было огнестрельного оружия, но не надо преувеличивать значение казачьих пушек с пищалями, - были они не дальнобойны и не метки; стрелы же татар не намного ближе, но пробивали доски. А с «огненным громом» татары уже сталкивались раньше, когда воевода Лыченцев, прибывший с целью наживы, после стычки с Махметкулом (племянник Кучума) бежал, бросив свои пушки. Эти, казанского производства, пушки были у Кучума.

И перед нами выступают черты Атамана Ермака, как вождя и организатора. Дважды в Сибирском походе заколебалось казачье войско: у Тавды, возле последней дороги на покидаемую Родину и на Иртыше, когда, казалось, безумием штурмовать Кучумову твердыню, в сердце ханства. Он справился с этими колебаниями. Он верил в своё дело, знал куда вёл, и зажигал других своей верой. Он был также суров во время страшной зимовки на Сылве и поставил на страже лагеря: «Донской закон» - только в жестокой дисциплине, в предельной организованности, оставался шанс спасти войско, - дожить до весны, отсекая, казня себялюбивых и слабых, кто порвывал и губил войско. И повторил это зимой 1584-1585 г. г., когда ему удалось сберечь казаков от разложения, когда значительная часть стрельцов, пришедших с князем Болховским разбежалась и погибла, и сам князь умер. Спаянная крепкой единой волей, должна быть эта казачья рать, далеко залетевшая. Победу приписывать одной храбрости казаков не приходится, а каким полководческим приёмом Ермак добился этого?

Железная воля полководца, поражающая врага, неожиданность тактического решения, дерзкая смелость в выполнении, находчивость, умение применить новую хитрость в каждом бою. При Акцибар-Калла, когда ничего не дал обстрел укреплений, Ермак малым войском атаковал в лоб, пустив большую половину в обход. На Тоболе, который Алышай-мурза перегородил реку, то ринулись в стругах «хворостяное войско», сделанное из хвороста, одетое в зипуны чучела, а настоящая казачья сила тем временем обошла с тыла.

Наконец, самое дерзновенное — весной 1585 г., отчаянный тайный ночной рейд всего войска из осаждённого города, - бросок не на кольцо осаждающих, а на жизненный нерв их, на ставку вражеского военоначальника Кучума-Карачу, далеко в тылу, а сам Ермак остался с горсточкой храбрецов в беззащитном почти городе — лицом к лицу со всеми осаждёнными.

Были и «жесточь» в битвах не на жизнь, а на смерть с военной силой ханства, не растерявшего ещё традиций Чингис-хана. Легче лёгкого было бы смять, уничтожить казаков, тем более, что жив был Кучум и воины у него были и зелёное знамя «священной войны». А казаки ездили по пяти, по десяти и расширяли свои земли, присоединяя целые княжества, величиной с доброе европейское королевство. «Сбитый с куреня» Кучум, выжигал татарские аулы за то, что они передавались казакам. Мурзы выдали Ермаку полководца Маметкула. Татары вернулись в покинутые очаги, они избрали новую жизнь, жизнь по утверждённому Ермаком Закону Свободы и равенства, с выбранными «атаманами».

Смелым рейдом маленького отряда, в городишке Тархан-Кала, захвачен Кутугай, ханский приближённый, приехавший собирать дань. Его можно было уничтожить, выведав секреты, можно было объявить пленником-заложником и использовать это с выгодой, поставив условие хану. Всё это было в обычаях времени. Ермак поступил неслыханно: принял Кутугая с почётом, захватил его и заставил развязать язык угощением, проводил его с щедрыми дарами, без всяких условий и вовсе сбил с толку и хитрого мурзу, да и самого хана.

Как, вероятно, хохотал суровый «батька» с атаманами-помощниками после того, как склонясь до земли, выпроводил безмерно зачванившегося, перед тем смертельно испуганного Кутугая! Было, наверно, не мало крепкого народного юмора в страстной душе казацкого вождя! Его хитрость — всегда быстрая, чуть лукавая находчивость. Махметкул заманил его прочь от воды у Бабасанских юрт, он не спохватился во время — попался. И что же Ермак: велит вырыть скопы. Когда ударили по пехоте скрытая татарская конница, казаки дали залп и «исчезли под землёй» и тотчас ещё второй залп вслед перемахнувшим коням через ров: кругом трупы лошадей и татар. В р. Серебрянке мало воды — Ермак велит перегородить её парусами, и струги пошли по «живым шлюзам...».

Без всего этого, без таких необычайных черт похода, без выдающихся качеств вождя, голой саблей нельзя было бы взять ханство Кучума. Уже победителем и по отношению к побеждённым, с которыми тогда русские не чинились, Ермак вновь повторял случай с Кутунаем; принимая остяцких князей, посадил с почётом их около себя.

Ермак рисковал головой в первых рядах своего войска под Акцибар-калле, у Бабасанских юрт, под Чувашином мысом, когда нужно было показать пример. В нём была строгая внутренняя красота.

Драматурги прошлого столетия, в поте лица, сочиняли любовные истории Ермака. Им пришлось нелегко: летописи и предания глухо молчат о разуме князя Сибирского. Но, вот сохранилось: в последнем, беспощадном своём походе он вошёл в Тебенду. Елегай, княживший там, сам вывел Ермаку красавицу дочь, но он отверг живой дар. Мало того — обратился к казакам и пригрозил казнею тому, кто коснётся девушки или чего-либо в городе. Рыцарских романов он не читал, но крутой с другими, сам всех круче соблюдал неписанным закон казачьей службы и уважение личности женщины. В этом законе для него были: долг, честь, слава и сила казачья. Быть благородным с побеждёнными. Пленный, заласканный Кутугай; пленный, залитый предательски казачьей кровью Махметкул, с почётом отправлен в Москву. И мы видим, как умел смирять себя казачий вождь. Дойдя до города Тары, где кочевали туралинцы, он не только не принял у нищих людей скудных даров, но вовсе освободил их от «ясака», какой они платили хану.

Пусть, как сквозь туман, сумрачным и будто высеченным из камня видится нам образ Ермака, но такой и подобные факты внезапным тёплым светом освещают этот образ. В нём была какая то неизменная основательная домовитость, и она проходила через всю его жизнь. На воинском своём пути он строил городки. Мы узнаём его, как об устроителе Края. Он разведывал богатые недра земли; заводил пашни, сеял хлеб. Сделал перекоп между Иртышом и Вагаем.

Известно, как Грозный принял посольство Ермака, во главе с Иваном Кольцо: трезвоном всех московских колоколов и провозгласил Ермака «князем Сибирским». А когда князь Болховский вёл в Сибирь не прошенную Ермаком стрелецкую рать, в том же 1584 г. на Каму, к вотчинам Строгоновым полетела грозная грамота, в которой под страхом опалы приказывалось снарядить для плавания в Сибирь пятнадцать стругов. Так не разговаривают с теми, кто принёс первым радость и праздник всей земли.

Эта грамота должна бы и для глухих провучать надгробным словом над слишком зажившимся, в прежней исторической литературе, мифом о Строгоновых, якобы главный участников завоевания Сибири.

Характерный факт кичливости московских дворян. Под зиму 1584 г. князь Болхонский привёл было подмогу и самого и значительную часть стрельцов уже зарвыли в мёрзлую землю (ясно, что московиты - «русские» и казаки не с одного теста сделаны, прим. Автора). И опять один «князь Сибирский» Ермак Князь же Болховский до самой своей смерти так и не признал княжеское звание Ермака и только перед последним своим вздохом, назвал его «Тимофеевичем».

А вокруг никого почти из прежних помощников. Иван Кольцо коварно убит князьком Карача, погибли Брызга и Михайлов, остался один Мещеряк. И думу думает Ермак: казачья сила тает, как воск...

Знаменительный предлог, с помощью которого удалось заманить в засаду казачьего Вождя. Когда Ермак решил окончательно добить всё ускользающего от него Кучума и плыл с отрядом в 50 казаков по Иртышу, то по берегу, вдруг, показалась группа всадников, которые кричали: «бухарские купцы, которых ты ждёшь, стоят у порога твоей Земли, но Кучум заступил им дорогу». Ермак мечтал продолжить кратчайший торговый путь от Бухары, а через неё завязать сношения с Китаем. И поэтому, услышав от всадников о бухарских купцах, он двинулся дальше по Итрышу. Поднялась страшная буря, ревел ветер, ломая по берегу дубы вековые, волны Иртыша вздымались горами, лил дождь, как из ведра. Казаки прибились, наконец, к островку между Вогаем и Иртышом, усталые, измученные до крайности. Наступила тёмная ночь. Кое-как укрывшись, казаки попадали и заснули последним предсмертным сном.

Сильна, но беспечна казачья натура, калилась долго на бранном огне, её не смутишь непогодою хмурой, она — богатырь и в бою и во сне...

Шпионы Кучума между тем не дремали, они проследили казаков и тайной тропой прокрались на островок и стали сонных рубить. Ермак, воспрянул ото сна, отбился от нападающих уже тогда, когда его полусотня была перебита и, не видя иного выхода, бросился в воды Иртыша, чтобы не попасть в плен.

«Ревела буря, дождь шумел, во мраке молния блистала, вдали чуть слышно гром гремел, но Ермака уже не стало...».

Спасся только единственный молодой казак Гавриил Иванович Ильин, который будучи под командой Атамана Богдана Брызги, поймал на аркан Крымского хана Девлет Гирея и отрубил ему голову. Он то, прибежав в ставку штаба Ермака, и сообщил роковую весть Атаману Мещеряку.

Чтобы сокрушить приспешников Кучума, поднявших свои головы после гибели Ермака, Атаман Мещеряк собрал громадное количество повозок, кое-что нагрузил на них и показывал вид, что он отступает на запад, тихонько двинулся. Это дало повод Кучуму окончательно разгромить казачьи силы и он (будучи уже слепым) поручил мурзе Карачу с громадной конницей атаковать обоз Мещеряка, а последний только этого и ждал: увидя несущуюся конницу, обоз свернулся в карре и казаки за повозками затихли. Когда конница подскакала вплотную, вдруг прогремел страшный залп из ружей и пушек. Половина конницы татар погибла. Это была и тризна в память погибшего Вождя Ермака.

О казаке Иванове сохранился документ следующего содержания:

«В 1623 году ермаковский казак Гавриил получил ответ от Московского царя на свою просьбу, где царь писал: «в Сибири сорок два года, а преж де того он (Гаврил Иванов) служил нам на Поле двадцать лет у Ермака в станице, и с иными атаманы, и как с Ермаком Сибирь взяли».

Князья в ужасе сняли тело с помоста и предали земле на Бегишевском кладбище, под сосной. Для погребального пира по Ермаку закололи 30 быков и 10 баранов. Один панцырь Ермака отослали в святилище белогорского шайтана; другой взял мурза Кайдаул; кафтан достался Сейдаку, а сабля с поясом Караче.

Волшебная сила жила во всех этих предметах погибшего атамана, не враждебная человеку, а доброжелательная ему — помощница в делах, исцеляющая болезни. Шейхи Ислама, обеспокоенные чудесами, творимыми мёртвым Ермаком, запретили поминать его имя и пригрозили смертью тем, кто укажет его могилу. Но свет стоял над ней по субботам, как бы свеча зажигалась в голове. Этот свет видели только татары, простые татары, даже для русских он был невидим (вполне естественно, ибо «русские» далеко жесточее и грабители велики, прим. автора). Ермак не был «мирской мукой», как Степан Тимофеевич Разин; его дорога не была и дорогой Емельяна Ивановича Пугачёва. В разное время они жили, в разных условиях действовали. Но не ошибся народ: народ никогда не ошибается в своих песнях в главном: в оценке великого и основного смысла в делах тех, в ком он полагает воплощённой силу и Правду свою и кого зовёт своим богатырём. Героем остался Ермак не только среди простого московского люда, но главное в татарском народе. Песни, рассказы и легенды сложились как раз те, кого Ермак покорил. Слагали ли песни те народы, которые были покорены Москвой на протяжении многих веков? Нет! История о этом глухо молчит.

Кольчуга Ермака более 70 лет хранилась в роду мурзы Кайдаула. Летописцы сообщают, что она была исполинских размеров, в длину 2 аршина и пять четвертей в плечах; каждые пять железных колец с изумительным искусством сплетены между собой; на грудях печати царские — златые орлы, по долу и рукавов опушки медные в три вершка; спереди одно кольцо ниже пояса простреляно. Байбашин тайша давал за панцырь десять семей невольников-ясырей, 50 верблюдов, 500 лошадей, 10 быков и 1 000 овец, но Кайдаул не продал панцыря. А умирая, завещал сыну беку Малюту никому не продавать панцыря.

В 1646 году берёзовские служилые люди отбили на «погроме воровской самояди», у самого устья Оби панцырь. Его привезли в Москву, в котором признали, что он принадлежал князю Петру Шуйскому, убитому в битве с поляками близ Орши в 1564 году и подаренным Грозным «князю Сибирскому». Если верить предположению историка Сибири Бахрушина, то значит, в Москве, в оружейной палате, хранится единственный безмолвный свидетель смерти легендарного атамана, вместе с его телом опустившегося в холодные и мутные воды Иртыша.

В написанной К. Ф. Рылеевым песни: «Смерти Ермака» - «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молния блистала, на ряду с известным историческим фактом смерти, допущена ура-патриотическое четверостишье: «Нам смерть не может быть страшна, своё мы дело совершали: Сибирь царю покорена, и мы не праздно в мире жили!».

Это не вяжется с психологией Казачьего народа, на протяжении твсячелетий бывших народовольцами, рыцарями Свободы, равенства и богатства, чтобы казаки Ермака только о том лишь и думали, чтобы покорить Сибирь царю, символизирующему рабовладельчество, главе Московского рабского государства. И даже самый советский писатель Сафонов утверждает, что Ермак был символом народовластия.

Чем же отблагодарила Москва легендарного героя Ермака и его казаков? Кроме лжи, что Ермак пошёл в Сибирь для грабежа — ничем, если не считать пресловутого безликого обелиска, поставленного в глухом месте у Тобольска. В память покорения Сибири даже не нашлось во всей обширной стране Сибири какого-либо города, который носил бы имя, признанного всеми государствами земного шара одним из величайших полководцев времён и народов Ермака. Что такое открытие Колумбом Америки? Ехал на корабле, хотя временами и по бурному океану, приехал благополучно к материку, высадился, войн ни с кем не совершал и тем не менее Колумбу чуть ли не во всех городах существуют памятники. А Ермаку, открывшему и покорившему страну - Сказку по богатству недр, лесов, рек могучих, степей — нуль! Вот так «святая Русь!?!?».

Некоторые скажут, что виноваты дворяне старой царской шовинистической Российской империи, недружелюбно относившимися к Казачьему народоправству. Но, когда рассыпалась и пала власть дворян и настала эра русско-коммунистической «народной демократии», изменилась ли обстановка по отношению к чести и достоинству Казачьего народа? Привожу описание очевидца варварских действий потомков тех московитов («русских»), которые, будучи непригодными для завоевания Сибири, однако жадно ожидали, когда казаки очистят им путь на Восток для грабежей тамошних племён. Вот это описание: «В один ненастный день 1921 года красноармейский отряд заполнил в Новочеркасске (столица Донской Казачьей Республики, прим. автора) площадь перед Собором, где стоит памятник Ермаку. Возле памятника стояла группа военных и гражданских командиров — коммунистов, решивших произвести экзекуцию над величественным символом былой казачьей славы. Вяжи!

Канат обвился вокруг голени Донского богатыря. Двое красноармейцев взобрались на гранитный пьедестал и торопливо обматывали бронзовую талию безмолвного великана. Казалось символичным сопоставление величия исторического прошлого, застывшего навсегда в художественном творении из камня и бронзы, и двух копошившихся живых пигмеев, выполняющих волю тлетворного влияния безвременья. Зрелище привлекало своей необычностью всех проходивших. Толпа народа всё больше и больше сжимала красноармейцев, движимая единым чувством, присущим всякому, не потерявшему нормальный человеческий облик. Как это назвать? Варварство, вандализм или ещё хуже? Кто они, превращающие в безформенную груду одно из лучших художественных творений человеческого гения, вдохнувшего в мёртвую материю целую историческую Эпоху?

Чем вызвал ненависть у русских коммунистов великий завоеватель Сибирского царства, какие его деяния были не в унисон с теорией Маркса-Ленина, да и какое отношение имеет казачья историческая быль к абсурдной доктрине коммунизма — строить на развалинах прошлого новый мир? Тяни! - раздалася чья-то команда.

Длинный ряд красноармейцев нахилился назад, ноги крепко упёрлись в камни мостовой, сотни рук напряглись в едином усилии. Тысячи глаз впились в неподвижную статую, стараясь уловить первое колебание, равносильное смерти. Канат натянулся, как струна. Ермак не дрогнул...Казалось, вид его стал ещё более суровым и величественным, как на картине знаменитого художника казака Сурикова, изображающей битву Ермака с полчищами Кучума, где, как и теперь в живой картине представлено столкновение двух грандиозных сил, двух миров, двух стихий (большевизма и Свободы).

- Раскачивай!

Волной заколебалась линия красноармейцев и в ритм колебания поднимался и спускался канат.

- Качай!

Раздражённо, как ударом бича, била по нервам команда экзекуторов. Удары человеческой волны становились всё интенсивнее. Толпа заколебалась от напряжения чувств и всё это людское море, казалось, разбивается о гранитный утёс памятника. Нервы всё напрягались, как канат; руки красноармейцев деревенели, ноги подгибались, а мрачная фигура бронзового великана упирается всё сильнее и сильнее.

- Отставить! - Волна качнулась ещё раз и застыла.

- Послать за тракторами, - командовал старейший из штатских.

Мрачное осеннее небо становилось темнее от набегавших дождевых тучь, ветер рвал и метал последние листья оголённых тополей и, поднимаясь к золотым куполам Собора, только там смирял свой гнев на несуразность диких людей к светлому прошлому.

Тягостно было на душе людей, невольно ставших свидетелями канибальских актов над историческим памятником прошлого Казачьего народа. Люди стоически приняли свою обречённость, от настоящего им нечего было ожидать доброго, такова извечная судьба побеждённых, но, глядя на происходящее, они как то невольно связывали своё будущее с вопросом: устоит ли дорогой их сердцу памятник-Казак или им суждено увидеть мёртвые осколки, из которых не возродить его былой облик, а значит, и никогда не быть Казачьей Воле на своей потоптанной врагами окровавленной Земле.

- Тракторы! Тракторы!

Злобно скрежеща гусеницами, как будто негодуя на применение их силы не по назначению, два огромных трактора иноземной марки, раздвигая толпу, приблизились к памятнику. Рядом с канатом стан Ермака обвила железная цепь. Рванулись железные чудовища, ещё свирепее заскрежетали железные полотнища гусениц, а Ермак как стоял, так стоит и поныне. Молчаливый психологический поединок между советской властью и символом исторического великого прошлого казаков — памятником Ермаку — продолжался недолго (цепи разорвались, неся ранения близ находящимся слугам красной Москву) (П. Н. Донсков).

Большинство писателей прошлого и современного не оставили нам определённого цельного мировозрения и нам приходится самим выбирать между той радостью и той тоской и горестью, которые писатели одинаково изобразили жизнь в своих произведениях. Для разума нашего остаётся великое недоумение: и величие океанов, морей, гор и красота природы, то ликующей, то равнодушной со цветами весной и снегами зимой, мы не можем примирить всё это с грустью и слезами с немолчным беспокойством озверевшего человека.

Если бы знать...если бы знать...вздыхают многие. Но мы не знаем. И тайна мироздания окружает нас. Роковой разрыв идеального и звериного угнетает душу. Порывы к вечному, которое лучезарно, проникающая мир Божья красота, - и плен у Смерти и ужаса; рабство у временного, пошлого и окаянного, которое так опасно для Духа!!! Через эту страшную бездну, через это роковое зияние пропасти может перекинуть мост одна только могучая Вера!

И знаменательно то несомненное, что не те, кто стоят на берегу и видят равнодушно чужую гибель, но сами гибнущие, сами страдающие всё таки славят жизнь, считают её прекрасной, хотя и запылённой, надеются на неё и питают к ней глубокое доверие.

Такова извечная Вера! Всё на Земле терпеливо ждёт слияния с Правдой и Милосердием. О, великое терпение Человечества! Оно верует, верует горячо и страстно, что если оно и не знало в своей жизни радостей и утомлено за свои долгие с страдальческие века, то наступит, наконец, Великий отдых Человечества! Будем верить!

Со смертью Ермака, Казачье Дело не умерло. Могучий духом Мещеряк умел сохранить остаток войска. Он несколько отвёл его на запад, дал ему отдых, оградил его укреплениями. Татарское население уже привыкшее к мирной жизни при Ермаке, почитало также могучего богатыря не за его страшную силу, а за ласковое обращение к бедному населению, отказывалось от приказов князьков преследовать казаков Атамана Мещеряка, а сам Кучум возбуждал к себе ненависть населения за то, что он сжигал улусы за их неподчинение. Среди татар возникла междоусобие, нашлись претенденты на ханский трон; были попытки на убийство Кучума, вследствие чего он вынужден был бежать в Бухару, где он был убит.

Гибель Ермака произвела страшное удручающее впечатление на казаков, которые, в числе свыше двух тысяч, не пошли в поход и остались в Сылве Некоторые говорили: «по нашей вине погиб Атаман, мы как трусы скрылись под бабьими юбками, погубили честь казачьих и вековую славу». И сперва десятки, а затем и сотни потянулись на Восток, к войску Мещеряка. Силы казачьи быстро росли. К ним из Северного поморья, где обосновались бежавшие после разгрома Великого Новгородом Иван III новгородцы, а также поселившиеся там Донские казаки, бежавшие после погрома Дона ханом Мамаем в 1380 году. Все эти люди, прошедшие через тяжёлую жизнь, сильные волею, закалённые в холоде Севера, прекрасные мореходы, также целыми ватагами потянулись на Восток, в сказочную богатую Сибирь, на её широкие пространства, подальше от окаянной Москвы. С ними потянулся и торговый люд, на той же новгородской и казачьей народной толпы.

Страниц: 1
Опубликовано: 12.04.17 | Просмотров: 912 | [ + ]   [ - ]   | Печать