Cossack Казак

Теги
Назаренко Науменко Сагайдачный Крым Испания Казаки России Германия ВВД Воронеж язык Александр Таболаев Копанский Юрий Пономарев Борис Мелехин Кущевская Колодежное Ростов Азовское осадное сидение Азов «Казачья воля» суд АКВ Аргентина Илья Чаповский фольклор казачий Старочеркасская фестиваль Абхазия Казачий Народ обращение никель Хопер иностранный легион Атаманский пернач шашка Лиенц Борис Алмазов Петербург Новороссия Блазнин Ставрополь Всемирный конгресс казаков Новохоперск Австралия Калитвинская Чернецов словарь Россия Туроверов Гундоровская Горячеводск Крымск саратовские казаки генетика Спас Украинское реестровое казачество Белая армия Казакия круг ЧОКО Каледин Новочеркасск Мелихов Дело Бекетова Армения памятник МАКО Гражданская война Русская Голгофа эмиграция мигранты донские казаки казаки Дон Юдин казачество Водолацкий Эстонское казачье товарищество Анатолий Шевченко Андрей Грицков Лемнос Рязань ЦКВ терские казаки конгресс Кубанский казачий хор Кубань ККВ Кавказ Медведев реестр ДКР МКО Ессентуки Украина ОКВ Дутов Оренбург перепись Волгоград джигитовка Еланская мемориал музей Ставрополье Сирко геноцид Приднестровье ЧКВ черноморцы

Процесс образования Московского государства

Выше мной были указаны те народы и племена, с которыми Казачьему Народу приходилось сталкиваться, надолго с ними жить, сотрудничать или сражаться, а также знакомиться с их культурой, обычно рабовладельческой и неприемлемой для свободолюбивого казака. Так, велением Судьбы казакам пришлось на долгие века иметь дело с народами Московии, объединёнными в конце концов методом кнута и крови Московским государством.

Чтобы иметь представление о этом государстве, о нравах, обычаях, о самосознании, отношении к другим соседним народам, в том числе и к казакам, мы обязаны, хотя вкратце познакомить читателей о том, как начиналось и развивалось это государство.

Подход к понятию построения государства вообще, в его положительном смысле, строится на аксиоме, что народное самосознание творит историю государства. Можно ли применить эту аксиому к построению Московии и было ли проявлено в его созидании именно народное самосознание, а не личные стремления московских князей, помимо воли входивших в орбиту Московии племён и народов?

Большинство объективных историков строго придерживаются того мнения, что первой основой идеализированного общественного сознания, представлялся вечевым народным порядком самостоятельной славянской республики Великого Новгорода и до некоторого подобия и Киева. Но нам известно, что Суздальские, Владимирские, а затем и Московские князья порвали всякие сношения с Киевом; Новгород разгромили до полного упадка своей независимости.

Дальнейшее развитие истории Московии было, по мнению истинных историков, отклонением от народного идеала и нормального хода развития. Вина за такое отклонение падала на созидателей нового порядка Московских князей «собирателей», на их варварские приёмы и удушение народного самосознания.

Историк Платонов, претендующий на объективное изложение истории «Руси» (а не Московии), полвека тому назад писал:

«Начнём с «Низовской», а не Новгородской Земли, позднее получившей название «Замосковья».

Под этими названиями разумелись Земли старых (!) великих княжеств: Владимирского, Московского, Ростовского, Суздальского, Нижегородского и Тверского, составлявшие коренное (!) «Великорусь», обладавшие плотным населением, сравнительно высокою хозяйственной культурой и торговлей. Всё это пространство стало заселяться русскими (!) племенами уже на глазах истории, выходцами сначала из северных, а затем и южных русских (!) княжеств».

Объективность Платова сразу же подвергается сомнению: он только что сказал, что указанные княжества обладали плотным населением, но что это было за население — умалчивает, и к этому «плотному населению», «заселяется русскими племенами», а куда же подевалось дотоле жившее «плотное население»? Уничтожено ли, подверглось ассимиляции? - от объяснений сознательно уклоняется.

Нам также известно, достоверно, что никаких «русских племён» на Севере не было, там жили финские племена в западной части и тюрские — в восточной, от Великого Новгорода до Урала. Большое пространство владений республик В. Новгорода и Пскова до Беломорья заселено было Славянами, а в северной части Корелами. По линии от В. Новгорода на Юг по Днепру жили племена Славян: кривичи (белоруссы), древляне, поляне, киевляне, бужане и другие; западнее их: поляки, словены, чехи, хорвыты, сербы, ословянившиеся болгары, валахи. На Юге также не было «русских племён». Всё Приазовье, часть Причерноморья было наследственное пространство Казачьего и Черкасского народов. Крым был во владении Татар.

Откуда же появились Платоновские «русские племена»??? Это — тайна Платонова, подсказанная ему, по видимому, неизвестными призраками или чревовещателями!

Не смущаясь этой суммарностью, Платонов продолжает: «В исходе XII века и начале XIII века великие князья Владимирские были сильнейшими во всей «Руси». Владимирский князь ( по видимому Юрий Долгая рука), по слову древнего поэта (?), был так могуществен, что смог бы «Волгу вёслы раскропити, а Дон целомы выльяти...» Летописцы с восторгом поминают о княжеских Ростовских и Владимирских храмов, говоря, что над ними трудились «изо всех земель мастеры» и они были так «дивны и велики», как не бывали прежде и не будут впредь». Татарская власть обратила восточное Великорусье в глухую окраину. Весь край постепенно обратился в группу разобщённых «уделов», в которых сидели их владетельные князья, враждуя друг с другом и заботясь лишь о собственных «промыслах» то есть о своей наживе и усиление своего удела за счёт остальных. Остановленное было татарами колонизационное движение на западных и юго-западных русских (!) областях возобновилось и, направляясь на Север и Северо-Восток расширяло постепенно площадь русских (!) заимок за Волгою и на низовья Оки. Людской поток шёл к Белому морю и «Камню» (Уралу — вернее Рифею), это было медленное движение «пашенного» люда, примышлявшего «на диких местах инородческого Севера (прим. Автора). Туда, однако, доходили только отдельные партии; масса же застревала в Заволжьи — водоразделе между Волжскими и Поморскими реками — и была там надолго задержана инородческим сопротивлением на линии Ветлуга-Сура. Между р. р. Унжею и Ветлугою «бесперестанно жила черемиская война», и леса «Унежские» оставались непроходимыми для русского (!) пахаря и охотника. А южнее между Окою и Сурою, русскими (!) не давала основаться Мордва. Нижний Новгород надолго стал пограничным пунктом, отделявшим Волжскую Русь (!) от инородческого «Низа»...

Всё же нужно отдать долю внимания изложению Платонова, который, не в пример прочим «историкам» шовинистам Московии, всё же слегка открывает Чёрную Завесу, скрывающую плотно историю племён Северо-Востока, когда говорит о инородческом сопротивлении, о черемисской войне, о заслоне Мордвой «русским» основаться за Нижним Новгородом.

Из этого, хотя и суммарного писания, каждый чуткий читатель видит, что «Замосковье» было занято местным плотным населением, совершенно чуждым вторгнувшимся князьям-варягам с их грабительскими дружинами, а так как Платонов скрывает сознательно национальность этого населения, то мы вынуждены дополнить эту сознательную пустоту, а именно: Северо-Восток был заселён издревле, когда ещё о «Руси» не было ни слуху, ни духу, финскими и тюрскими племенами: корелы, ведь, меря, чухна, мурома, мордва, черемисы от Новгорода до Урала; и воображаемые Платоновым «русские племена», на это большое пространство не имели прав территориальных, а особенно этнологических. Всё было захвачено силой, грабежом и убийствами.

Можно ещё добавить о грандиозном восстании Мордвы, под водительством Пургаса, громивший князей грабителей, а также устраиваемые ими монастыри и «русские» церкви, как очаги постепенного порабощения местных жителей.

От этой кровавой истины «собирания» силой, «объективный» Платонов сознательно отворачивается и сознательно вводит в заблуждение всех, кто так или иначе интересуется историей Московии, с её ложно-выдуманными «русскими племенами». Сказав «А» о инородческом сопротивлении, уклонился от произношения «Б» и поэтому, Правда бежит от него. А казалось бы, что скажи Правду и Бога бойся, но он испугался Романовской немецкой династии и не рассказал просто и ясно в нескольких словах, а именно: князья Варяги с собранными ими дружинами из разного воинственного сброда, пристегнув частью и славян, захватили все финские и тюрские племена методом кнута и крови.

Большинство историков Московии совершенно скрывают о финах и тюрках, истинных хозяевах Севера, захваченных варягами и по существу напоминают тех воров, которые тщательно прячут украденное и ни словом не обмолвятся о нём, но всё же народная молва, хотя и глухо, но напоминает, что «от трудов праведных не наживёшь палат каменных», каковыми Платонов так восторженно хвастается, что Владимирский князь был в состоянии выплескать вёслами воду Волги и шлемом — воду Дона??? Похваляться награбленным и ставить это на ступень величия, могли и могут только прирождённые и убеждённые грабители Московии.

Чтобы понять психологию «собирателей» Московии, мы приведём характеристику, данную русским историком профессором В. В. Григорьевым, не потерявшим совести, в его книге «Россия и Азия» (С. Петербург, 1876 г.), этим «собирателям», начиная с Рюрика, давшие воспитание покорённым племенам Московии, так и неподнявшимися хотя бы на одну маленькую ступень Свободы и Равенства людей Московии. Этот историк писал:

«Ни один народ древнего или нового мира не отличался такой предприимчивостью и отважностью, как Норманы (Варяги). Природа образовала этих диких детей снегов и морей суровыми и неукротимыми, а обстоятельства сделали их хищными и кровожадными. Привычка к походам, прелесть добычи, сделали хищничество, как бы врождённою их склонностью. Никто не смог сравниться с норманами-варягами беспредельною дикою отвагою и яростью в боях. Они воспламенялись духом удальства, разбоя и грабежа.

Рождённые на угрюмых скалах и в мрачных дебрях под снежным Небом, взлелеянные бурями и нуждой, - чего могли страшиться они? Всякая страна, богаче их собственной, привлекала этих диких воинов Севера.

На лёгких лодках переплывали моря и океаны, как стаи голодной саранчи, опустошали они и богатые земли Италии и плодородную Францию (где существовала даже молитва о спасении от варягов), а также Северо-Восточную Россию (!).

Едва успев утвердить свою власть на Севере (Рюрик), они двинулись на Юг за сокровищами Греции и гордая Византия затрепетала перед дикими хищниками. Неудовлетворившись этим, они под самозваным именем «Руссов», каковыми сии никогда не были, совершили два хищных похода в Грузию и в Персию, о чём сообщали арабские историки Абуль-Фарадин и Абуль-Феда. Но о этих набегах историк Татищев, Болтин, Щербатов просто умолчали, а Карамзин находит, что эти походы увеличенными «рассказами», потому что летописец Нестор молчал о них».

Психология Московитов как была, так и осталась неизменной до наших дней. Что же они могли эти варяги дать покорённым племенам? Историк Платонов пишет: «С начала XV века в стране начался заметный рост национального сознания (!) и Москва стала центром искавшей объединения народности (!). Московский князь обратился в народного вождя (!), руководившего борьбой своего племени (?)».

Из всех этих цитат, так и пышет Неправда о «национальном сознании» (когда над головой плеть), о «народном вожде», фактически деспоте и о «своём племени» (каком? - Варяжском или финском?).

Академик В. Д. Греков поясняет: «Нестор в своей повести пропустил, ради прославления династии Рюриковичей, известия первоначальной Новгородской летописи о насилиях Варягов, чинимых ими над Новгородцами; пропустил известия о длительной борьбе Новгородцев, под водительством Вадима Храброго против Рюрика. Сам Рюрик был убит Карелами за его притеснения».

Впрочем, и сам Платонов, опомнившись слегка, продолжает: «Идеалом Московской власти становится прикрепление общественных сил к их повинностям — службе и тяглу. Бояре и вольные слуги должны стать не добровольными князя, живущими у него по договору, а его «холопами», поддаными, не могущими отъехать и покорными его воле. Люди тяглые должны крепко сесть на пашне и жить там, где застанет их государев «писец». Вокруг Московского великого князя образуется широкий и плотный круг боярства. Громадные пространства «чёрной земли» ушли из крестьянских рук в руки помещиков великого государя и на местах крестьянского самоуправления водворилась форма крепостного права. Сажая помещиков на крестьянские волости, великий князь указывал пределы власти помещика так: «и вам бы, крестьянам, его государя вашего, слушати и изделье всякое на него, государя, делати и платити ему всё, чем он, государь, вас изоброчит».

Метод этот блестяще применён русскими коммунистами в СССР.

Совершенно из этого ясно, что когда на ногах крестьян зазвенели цепи, то все те красочные слова «о народном национальном сознании, о исканиях объединения народа, о народном вожде, для слуха объективного читателя, являются просто издевательством. Но, Платонов, как борзый конь, закусив удила, рванулся вперёд, с криком: «тот национальный подъём (под палкой), который создал великорусское объединение (!), усвоил московскому государю высокое значение народного вождя (!), опиравшего на всю народную массу (!) и ведшего её не только к национальному единству, но к международному главенству (?) во всём «православии», то есть к первенствующей роли (!) среди всех прочих народностей православной греческой церкви».

Ослеплённый «великими милостями» династии за прославление московской власти, Платонов уже не видит вокруг этой власти ни слёз народа, ни крики отчаяния жён и детей крестьян, вовлечённых в рабство, не слышит гула цепей, положивших начало для следующих поколений к созданию гимна «Боже царя храни» и восторженные крики самодержавцев: «гром победы раздавайся, - веселись же храбрый росс!».

Платонов сознательно отворачивается от исторической Правды порабощения и, насильственной колонизации финских и тюрских народов и сознательно вводит в заблуждение всех, с его ложно выдуманным «русским народом».

Нам известно, что вторая половина XV века отличается рядом некоторых нововведений. Вместо нескольких княжеств, дробящихся на уделы, появляется московское большое владение во главе «государя всея Руси», - титул громкий, но самозваный, никем не коронованный ни Папой, ни Римским императором, ни народной волей, а врождённой привычкой рабовладельчества «своя рука — владыка».

Этот самозваный «государь», ведёт политику об окончательном объединении под своей властью всех захваченных, удельными князьями силой, финских племён. Он теперь: сам «царь», не хуже ордынских и «самодержец», не нуждающийся ни в какой чужеземной санкции своей власти, облитый с ног до головы кровью порабощённых племён, аз есть «помазанник Божий». Его «дипломаты» хотят быть наравне с самим Цезарем Римским и таким образом «с суконным рылом» упорно прут «в калашный ряд», будучи дикими и невежественными.

Первым самодержцем Московии нужно считать князя Ивану Калиту. Прикупая за деньги, а вернее «примышляя» силой, деревню за деревней, волость за волостью, накапливая в своей казне золото и серебро, ожерелья и монисты, кожухи червлёные жемчужные и пояса «с каменьем драгоценным», обсчитывая ловко татар на подлежащей им дани и проявляя над «своей братией» - князьями, этот и другие «собиратели русской земли (никогда русской не бывшей), прародители последующих московских владетелей, собственно, не шли в своих политических мечтах дальше надежды, что придёт когда нибудь время и «Бог освободит их от Орды». Если бы спросить их в то время, что они намерены делать со своей Свободой от Орды, то едва ли бы они ответили какой либо политической или социальной программой, а застыли бы в своей привычной и заманчивой атмосфере, ставшей, как бы, врождённым инстинктом, а именно: ещё больше «примышлять» что плохо лежит и что можно безнаказанно урвать, копить деньгу, обманывать, производить насилия над слабыми, - с единственной целью добиться как можно больше власти и денег. Это стало традицией скупидомства, самой коренной, самой натуральной, своего рода идеологией московской княжеской семьи. Ещё сын Калиты — Симеон Гордый вполне подчёркивал отчётливо эту традицию, в своём завещании 1353 года: «а пишу вам это слово того ради, чтоб не перестала память родителей наших и наша, и свеча бы не угасла». Самая необходимость борьбы с татарами намечала иные отвлечённые цели, но они едва ли отчётливо сознавались перед главным: копить деньгу, а с татарами - «Бог поможет...».

Симеон подаёт также и другой совет: «как отец мой приказал вам жить заодно, так и я вам приказываю: лихих людей не слушайся, а если кто вас будет ссорить, слушайте отца нашего Алексея-владыку».

При этом, Симеон понимал и проводил цель «заодно» не по традиции Киевского Юга, теперь совершенно оторванного и враждебного, то есть не единение князей-родичей, а единство власти в рукахз одного московского князя, которому удалось и так называемую «православную» церковь превратить в послушную организацию, во главе с митрополитом Алексеем, заслужившим также благоволение и у татарского хана, вылечив его жену. Практический урок «заодно» был исполнен Калитой блестяще: он перебил всех своих соперников на великокняжеский престол руками татар за выдаваемые им из золотого мешка «серебренники».

Этот урок отчётливо и сознательно усвоил и Иван III, что видно из его письма к своей дочери Елене, вышедшей замуж за Литовского князя Александра: «передали мне, что князь великий и паны хотят Сигизмунду дать в литовском великом княжестве Киев и другие города (на которые метит сам Иван). Вот что, дочь моя: слыхал я, каково было нестроение в Литовской Земле, когда было много государей. Да и в нашей Земле ты слышала, какое настроение было при моём отце (Василии), а после отца моего каковы дела были мне с братией, и если Сигизмунд будет в Литовской земле, какая вам от того польза? Ты — дитя наше и что дело ваше начнёт делаться не как следует, а мне того жаль...».

Ему, конечно, жаль не то, что убавится территория Литвы, а жаль, что она попадёт Сигизмунду, а не ему, для чего впоследствии он и объявил Литве войну.

Нужно сказать, что митрополит того времени, был религиозным представителем «всея Руси» гораздо раньше, чем московский князь сделался её политическим представителем, а поэтому митрополит перенёс это звание и на того князя, возле которого он избирал свою резиденцию. Когда, например, Тверскому князю Михаилу Ярославичу удалось заручиться содействием митрополита Петра, он тотчас же, в подражание титулу митрополита, стал называть себя «великим князем всея Руси». Иван Калита угробил Михаила руками татар, перетянул к себе митрополита Петра и принял титул: «великого князя всея Руси».

Политику самовозвеличивания Иван III также положил в основу своего бытия и гнул к этому и церковь. Иерархия того времени, как и после, вполне подчинялась целям княжеской политики, и она не вела за собой национальную Идею, а шла послушно, как орудие в руках государства, что и пригодилось Ивану III. Он объявил войну Литве, во имя защиты «православия» против «римского закона» и этой «защитой» и оправдывал все захваты у Литвы не только перед своей жертвой, но и перед всей Европой и даже перед самим Папой, ссылаясь на то, что якобы его дочь Елена, жена Литовского князя, притесняется католиками. Таким образом идея религиозного единства послужила средством для оправдания завоевательной политики московского князя. К этому моменту из Запада начинает просачиваться в Московскую некультурную программу идеологический элемент, приведший Ивана III к сознательному переодеванию из одежды удельного периода в царский мундир. Толчёк этот был продиктован ни его придворным портным и даже не собственным самосознанием, а той политической обстановкой, которая создалась в Европе. Сам Иван и его окружение были ещё в стадии варварства для того, чтобы заинтересоваться Европой, но теперь сама Европа шла навстречу Москве.

В эту эпоху всю интеллигентную Европу занимала мысль — общего Крестового похода против Турок, за освобождение гроба Господня. Балканский полуостров весь был в XV веке в их руках. С Дуная турки грозили румынам и венграм, австрийским славянам и немцам. Претензии были на Италию. Турецкие набеги были сильны. Вождём против торжества Ислама воинственного, был глава Западного Христианства Папа. В борьбе против турок, больше всех были заинтересованы торговые республики на Черноморском побережьи Генуя и Венеция. Заинтересован был наследник Византийского императора, готовый продать свои права тому, кто дороже даст, а также Римский император германской нации Максимилиан, стремящийся наловить рыбёшки в мутной воде, на своей восточной границе.

У всех этих «крестоносцев» было много противоречивых интересов и эгоистических побуждений, чтобы совершился Идейный Союз, но тем не менее они охотно предоставляли честь всякому другому. Таков был исторический момент, когда Европа открыла варварскую Московию. Посредниками этого открытия были не Колумбы, а подобие их — энергичные пройдохи, с тонким умом и сомнительной моралью Левантийцы — наблюдательные и проницательные. Они умели угадать, что кому нужно и торговали тем товаром, на который был спрос. В Италии они открывали кафедры поэзии и толковали Гомера и Демосфена. В Москве они сосватали великому князю Ивану III племяницу Византийского императора Зою Палеолог (в Москве принявшую имя — София). Дело было щекотливое, так как Папа считал Зою, которую он приютил у себя, ревностной католичкой, а для Ивана нужна была «православная». Два левантийца, один итальянец, другой грек уладили это дело. Итальянец (Джан-Баттиста Вольпе) взял на себя роль обмануть Папу, обещав ему, что «Россия» подчинится Св. Престолу. Грек (Юрий Траханисон) обманул Ивана, засвидетельствовав, якобы от имени Византийского кардинала Виссариона «православие» Зои и рассказал кучу небылиц о её женихах, которым она будто отказала из отвращения к латинству, а на деле она, залежавшаяся дева, от которой веяло нафталином, никому не была интересна. Но московский «варвар» воспламенился чувством величия породниться с высокой знатью, и стал мужем «византийской царевны», как упорно не переставала величать себя Зоя, не имея на то основания, так как она не была дочерью императора и внушила и это «величие» мужу-варвару, и он стал поневоле отдавать отчёт и гордиться о своих больших преимуществах в глазах Европы, войдя в семью цивилизованных государей Европы, в почётной роли «защитника христианства» против турок, впрочем не ударив пальцем о палец в этом направлении; тем не менее Венецианский Сенат в 1473 году напоминает Ивану, что в случае прекращения мужского потомства Византийских императоров, наследственные права переходят к нему, Ивану — по жене. В 1480 и 1490 г. г. появляется и сам наследник Палеолог, желавший продать свои права «Второго Рима», но скупой и расчётливый Иван туго зажал свою мошну.

После этого, начались попытки купить у Ивана услуги против турок, ценой королевского титула. В 1484 г. Папа Сикст IV успокаивает Польского короля Казимира, что он не даст Ивану титул «всея русской нации» (in tota ruthenica nation), не спросясь у поляков. Про польские страхи узнал видный германский путешественник Николай Поппель, который и сообщил Ивану III слудующее: «ляхи очень боятся того, что если твоя милость будет королём, то тогда вся «Русская Земля», которая под королём Польским отступится от него и твоей милости будет послушна».

К соблазнам западного государственного права о титулах короля и даже императора, Иван остался равнодушен, но идея Поппеля о «Панрусизме» глубоко запала в душу честолюбивого и без того, понукаемого «царевной» Софией, Ивана. И вот, он начинает создавать в своём воображении своё будущее величие и мечтает: «Южная Русь ведь тоже когда то «изначала» принадлежала великому князю Киевскому (варягу) и последнего можно рассматривать с полным основанием, как «первого прародителя», а его владения считать законной Московской вотчиной — своей землёй...»

Если даже предположить, что москвичи совсем забыли про Киевский период истории, начиная с Андрея Боголюбского, который ограбил и сжёг Киев в 1167 году, то теперь император Максимилиан и Папа напомнили Ивану о этом. И в 1493 году он самовольно принимает титул: «Государя всея Руси»!

По этому поводу историк П. Милюков пишет: «на протест Литовского зятя, державшего под собой половину этой «всея Руси», московские дипломаты отвечают уже с полной уверенностью и апломбом: «Государь наш ничего высокого не писал и никакой новости не вставил. Он от начала-первый уроженец — государь всея Руси, чем его Бог (!) подаровал от дедов и прадедов». И по мере своих мирных захватов и военных приобретений, Иван III последовательно развивает раз принятую точку зрения. Всё, отнятое у Литвы - «наша вотчина».

«Да и не то одно — наша вотчина, что ныне за нами: и вся русская земля, Божьей волей (!), из старины от наших прародителей — наша вотчина», не забывают каждый раз прибавлять московиты. За год до смерти Ивана (1504), этот тезис развивается ещё определённее.

«Вся русская земля — Киев и Смоленск и иные города — от наших прародителей — наша вотчина, и он — бы (король) нам русской земли всей — Киева и Смоленска и иных городов...поступился». Эта глухая ссылка на «иные города», даёт возможность постоянно расширить требования: так, в 1517 г., уже при Василии III встречаем формулу: Киев, Полоцк, Витебск и опять таки «иные города». На самого хладнокровного читателя сухих посольских донесений, этот тяжёлый размеренный шаг московского «каменного гостя» способен произвести впечатление какого-то давящего кошмара.

Из сношений Ивана III с западно-европейскими дипломатами, стало развиваться в Москве «национальная» идеология, но она была именно подсказана итальянцами и греками, но развить национальное чувство они не смогли. Они всегда считали московитов варварами. Ближе к последним были Южные славяне, более культурные от московитов. Они то и явились самыми естественными воспитателями московского национального чувства, но так и не ушедшего от привычной варварской психологии, впоследствии искоренить которую оказалось невозможной.

Сами же южные славяне, когда у них обнаруживалось самостоятельное культурное движение, в основе его лежала ненависть к цивилизации греков, или вернее к их национальному высокомерию, и поэтому возникла борьба за независимость от Византийского императора и религиозная борьба за независимость от Константинопольского Патриарха.

Мечта славян была: свой собственный император и свой патриарх. Это был вековечный их идеал.

В последний раз перед турецким завоеванием, это национальное чувство славян вспыхнуло в XIV веке, при болгарском короле Александре и сербском короле Душане. Оба мечтали — завоевать Константинополь и создать на месте Византии славянские державы. Они стали титуловать себя «царями» и «самодержцами». Патриаршество уже было в Тырново. Душан также завёл патриарха для сербов. Византийский этикет при дворах воцарился вполне.

Для оправдания «величия» был выработан текст олицетворения царя Александра так: Всё это приключилось с старым Римом; как же новый Царьград стоит и растёт, - о, Царь, всеми царствующий, - принявши (в себя) такого светлого и светоносного царя, великого владыку и изрядного победоносца, происходящего из корня Асеня, преизящного царя болгар — Александра прекроткого и милостивого, и мнихолюбивого, нищих кормильца, великого царя болгар, чью державу да исчислят неисчислимые солнца».

Александра начинают сближать с Александром Македонским и к нему относить древние пророчества. При нём, Господь пошлёт архистратига, который перебьёт всех врагов. Но турки пришли и взяли всё: и новый и старый Царьград. Оскорблённое национальное чувство не могло примириться с таким плачевным исходом. Отчаявшись победить своей силой силой турок, славянская интеллигенция перенесла свои надежды на венгров и на поляков. Но надежды рассеялись. Тогда ревностные патриоты обратили взгляды на таинственную и мало известную Москву: единоверный московский князь занял место национального «царя» и «самодержца». На него перенесли теперь древние пророчества, его окружили ореолом «единственного православного царя во всей Вселенной». Москву сделали новым Царьградом и «Третим Римом». И таким образом, пробудили среди рабов национальное чувство. И в конце XV и начале XVI в. в.,появляется политическая литература-халтура в Москве. Славянское и московское духовенство начинает без стеснения, титуловать князя «царём»: он боговенчанный, он благородный, благоверный, великодержавный, поспешник истины, высочайший исходатай благоверия...

На московского князя, как некогда на болгарского Александра, переносятся пророчества: «русый род», которому по греческим преданиям суждено победить Измаила и овладеть семью холмами Царьграда, превращается теперь в «русский род». Однако, дожидаться осуществления легендарных или юридических прав на Константинополь оказался для Москвы невозможным. Но отблеск Св. Софии должен был пасть на Москву и сообщить ей новый ореол и дома и заграницей. И духовенство ринулось вперёд. Если славу старого Рима и старого Царьграда сперва переносили на Тырнов, то теперь поддельную «историческую» схему без труда переносят на Москву. Митрополит Зосима объясняет: «царь Константин положил начало Константинограду, а государь и самодержец всея Руси Иван Васильевич — новый царь Константин — положил начало новому Константинограду — Москве. А инок Филофей прямо воспользовался в тех же выражениях знакомой уже нам формулой болгарского «списателя» о Александре; лишь добавил: «нынешнему православному царствию пресветлейшего и высокостольнейшего государя нашего, - единого во всей поднебесной христианам царя, нет конца, как нет конца православию на Земле. Он является единственным уцелевшим в Мире браздодержателем святых Божьих Престолов, святой Вселенской церкви».

Под звуки этих песнопений, выдумок и химер, Иван III всё же, нахлобученную спешно «царевной» Зоей-Софией корону «Третьего Рима» по самые уши, закрывающей и глаза, сразу же надел её набекрень. По этому поводу историк Милюков писал: «Московский» царь и самодержец», по новой теории, являлся продолжателем дела царя Константина Великого. Однако же, скачок был слишком велик — от старого Константина к новому Ивану. Но для полной убедительности и наглядности, надо было эту преемственность установить историческим фактом, совершившимся в пространстве и времени. В своей реальной политике Иван выступал в качестве наследника княжества Киевского, как «своей Отчины и дедины». Он готов был принять роль и наследника Константина.

Задача была резрешена блистательно, при помощи всё тех же пришельцев. Чтобы Византийское наследство не затемняло Киевского, лучше всего было — самого Киевского «прародителя» наделить этим византийским наследством, связать его непосредственно с великими именами древности. Из двух Киевских «прародителей» Владимиров, крепче всех оказался, - к кому роль наследника Византии могла идти лучше, как не к тому, кто носил греческое прозвище Мономах, имевший по жене родственные связи.

Выдумывать фантастическую генеологию для оправдания национальных политических притязаний — не было новостью для славянских литераторов. Без сомнения и Иван III чувствовал уже необходимость в более пышных «исторических» связях, которые бы могли лучше поставить его на одну высоту с императором. Он делает попытку связать себя с Царьградом и Римом и при том не прямо, как легко было это сделать мужу Софии Палеолог, а именно через своих «прародителей», и его послы говорят германскому императору в 1489 году:

«Во всех Землях известно, - надеемся и вам ведомо, что государь наш — великий государь, урождённый «изначала от своих прародителей» и что прародители его от давних лет были в приятельстве и в дружбе с прежними римскими царями, которые Рим отдали Папе, а сами царствовали в Византии».

Легенда, наконец, принимает конкретные формы, появляется в Москве целое сказание: «Август-Кесарь, по этому сказанию, ставит «Пруса», сродника своего, на берегах Вислы; потомок этого Пруса, в четвёртом колене — Рюрик, переселяется из Прусской Земли на Русь. Четвёртый потомок Владимира Святого — Владимир Мономах». Это прозвище даёт составителю сказания повод рассказать целую историю, для которой, собственно, и придумано сказание. «Этот Владимир, по совету с князьями, боярами и вельможами, предпринимает победоносный поход «на Фракию». Тогдашний Византийский царь Константин Мономах, занятый борьбой с Персами и с латинянами, шлёт к нему послов с дарами: «с коробочкой сердоликовой, из которой Август-Кесарь Римский веселился, с ожерельем» сиречь святыми бармами» со своих плеч, с золотой цепью и иными многими дарами царскими». Послы просят «боголюбивого и благоверного князя» принять «сии честные дары» - царский жребий во славу и честь и на венчание» его сильного и самодержавного царства, уготованный ему от начала вечных лет его «родства и поколения», - чтобы церкви Божии были безмятежны и всё православие пребывало в покое под властью византийского царства и русского вольного самодержавства, чтобы русский князь «венчался» сим царским венцом, назывался боговенчанным царём и русского вольного самодержавства, и доныне великие князья Владимирские, когда ставятся на великое княжение российское венчаются тем царским венцом, что прислал греческий царь Константин-Мономах. Несмотря на всеважность этой легенды и литературного творчества, Московская власть не сразу решилась открыто воспользоваться легендой и придать официальную санкцию».

Окончательное завершение этой легенды произошло во второй половине XVI века.

В Московском Успенском Соборе до сих пор хранится свидетель того момента, когда официально восторжествовала ложно состряпанная националистическая программа московской государственной власти. Это — царский трон с балдахином, в форме шатровой крыши московских церквей, с дверцами на три стороны: на каждой из этих дверец изображено по четыре сцены. Тут же вырезан и текст, поясняющий смысл этих сцен: это та самая легенда о присылке Владимиру Мономаху греческим императором Константином Мономахом царских регалий.

В 1547 году Иван Грозный, под сенью изобразительной ловко легендой, торжественно венчался на царство и принял официально царский титул. А в 1552 году был сооружён и царский трон, якобы знак преемственности Византийского царства. В 1561 году Иван Грозный добился и формального признания легенды со стороны Константинопольского Патриарха. Правда, текст грамоты патриарха не так был написан, как хотелось бы «царю», но хитроумные дьяки немного подскоблили текст и дело было сделано, и московское правительство могло «торжественно» выступать со своими претензиями перед иностранными державами. Но эти претензии не сразу получили признание. Так, например, Польский король Баторий в 1581 году советует Ивану «не твердить басен своих бахарей (дьяков) про Пруса и про Августа-Кесаря, как про своих сродников. Но Иван IV Грозный победоносно опровергает сомнения своего соперника и пишет: «коли уж Пруса на свете не было, - пусть Баторий Стефан король нам объяснит, откуда же взялась Прусская Земля». При этом Иван, уверяя себя, что он царского происхождения и гордясь этим, возбуждает сомнение о Батории: может ли он — Иван «преемственник» императора, не теряя своего «высокого» происхождения, сноситься с Баторием, как равный с равным, так как Баторий «не от государственного происхождения, а от рыцарского чина». О Шведском короле Иван ещё более низкого мнения, - «он мужичьего рода». Также он был в сомнении по поводу государя Индии: как ему отвечать на его грамоту: называть ли «братом» или нет? - и решил, что братом называть, - необходимо воздержаться: «так как неизвестно «государь ли он, или простой урядник», то есть неограниченный ли он самодержец или конституционный с ограниченной властью.

А английской королеве он нагло писал: «мы думали, что ты на своём государстве государыня и сама владеешь, а у тебя люди владеют, - и не токмо люди, а мужики...торговые, а ты пребываешь в своём девическом чине, как есть пошлая девица».

Также презрительно отнёсся Иван к польскому королю Сигизмунду-Августу: «ты посаженный государь, а не вотчинный, как тебя захотели паны твои, так тебе в жалованье государство и дали; ты в себе и сам неволен, как же тебе быть вольным в своём государстве?».

Самовозвеличивание Ивану IV завершилось провозглашением полной независимости «русской» церкви от греческой и учреждение собственного патриархата (1589 г.). По этому случаю московские борзописцы воспользовались опять таки легендой-теорией о Москве, как «Третьем Риме», о превосходстве «русского» православия, о религиозном преемстве от Византии, вместе с государственным. Вся литература — халтура того времени, послужила источником для государственного документа, санкционировавшего учреждение патриархии. Правда, что на практике это не соответствовало гордым национальным претензиям, - московский патриарх оказался последним в ряду вселенских патриархов и само согласие на учреждение патриархата было вырвано у греков насильно.

Торжество ложной теории о царственности Московии не ограничилось лишь правительственными кругами, но проникло и в среду неграмотного московского рабского населения. Когда известная легенда проникает в неграмотную массу, то закрепляется в памяти, но перепутывается в именах, событиях и датах, но общий смысл сохраняется. Какой же вид приняла легенда о приобретении московским князем царских регалий?

Герой легенды из Царьграда отправляется в Вавилон добывать регалии для Византийских императоров. Вернувшись назад в Византию, посланец Фёдор Барма (имя которого подсказано царскими бармами) находит на месте разгром царства и веры и отсюда прямым путём доставляет регалии единому православному царю Вселенной (!) Ивану Васильевичу. Он застаёт его как раз в момент торжества православия над басурманами-татарами. «Тут было в Царьграде великое кровопролитие: рушилась вера православная, не стало царя православного. И пошёл Фёдор Барма в нашу «Руссию» подселённую и пришёл он в Казань-град и вошёл он в палаты княженецкие, в княженецкие палаты богатырские...И улегла тут порфира и корона с града Вавилона на голову грозного царя правоверного Ивана, царя Васильевича, который рушил царство Проходима (татарина) поганого князя казанского».

Итак, история Московии создавалась на грабежах, чудовищных насилиях, неслыханных бессмысленных убийствах, и на жульнической подделке исторических фактов преемственности Москвой Византийского царства, установлено было величие царского самодержавия. «Отец Грозного Василий III предпринял поход против литовцев для водворения там «православия», взамен православия католического. Он перебил и увёл с собой три четверти жителей из четырёх, коих после того продал татарам, торгующим рабами, а вместо их поселил столько же своих московитов, сколько могло быть достаточным для осиления оставшихся туземцев вместе с его же военным гарнизоном» (говорит летописец).

За один только раз в 1488 г., говорит историк Платонов: «привели из новгорода более 7 000 людей га Москву».

В 1468 г. большая рать Ивана Грозного опустошила всю Черемисскую Землю. Летопись говорит: «Много зла учиниша земле той, людей иссекаша, а иных в плен поведоша, а иных изожгоша, а кони их и всякую животину чего нельзя с собой имати, това иссекоша, а что было живота (имущество) их то вся взяша; и повоевали всю Землю ту достоль пожгоша».

Планетарные грабежы московитов Великого Новгорода, Пскова, Вятки, Твери, Рязани и Киева, сопровождались потоками крови и насилием женщин. Летопись говорит: «Иван III бесчисленного добра набрав, в Москву отвёз самых перлов, злата, серебра и камней многоцветных триста возов, кроме иного богатства; не пощади же никого тамо ниже церквей иоста великим властелином,иже недавно в великой неволе у татар заволжских бяша».

А про Ивана IV говорится: «А церковную казну по обителем и по церквам, и иконам, и кресты, и пелены, и сосуды и книги и колокола поима с собою»...

Из этого перечисления следует, что Литва, Черемисская Земля, славянские республики были «вотчины наших прародителей», к коим надлежало присоединить «Прусскую Землю», тоже «прародителя нашего Пруса», но...вышло иначе. Затеяв Ливонскую войну для захвата портов Балтийского моря, Иван IV вынужден был отступить с большими потерями.

Вот таким образом шла колонизация Москвы: захватывались соседние с нею Земли, подчиняли их, а по-просту сгоняли живших на ней народы, строили города-крепости и поселяли своих крестьян Московии, как верных рабов. В этом колониальном движении не было ни подъёма духа, ни риска, ни отваги, ни мудрости, свойственной колонизации. Пример Ивана IV был всецело восторженно принят наследником царей Сталиным, история повторяется!

Историк Платонов говорит: «В конце XV века Московская Русь (!) представляла собой крупное государство с сильной верховной властью, объединивши вокруг себя всю великорусскую (!) народность (из кого же она состояла?), великий князь, по выражению В. П. Ключевского: «шёл к демократическому полновластию...».

Если один из «лучших» историков (Платонов-Ключевский) отождествляют тиранию с демократией, то не следует удивляться и Сталину, назвавшему грабительский народ Московии: «народной демократией».

Из всего этого следует, что грабежи других и убийства народов московитами были и есть идеалом государственного управления рабского московского царства. Впрочем, Иван Грозный, как «помазанник Божий», воцарился, имея монархическо-демократическую программу, под влиянием одного из мудрых, того времени, попа Сильвестра, а также литературного сочинения Ивашки Пересветова, который резко подчёркивал, прежде всего, именно те бедствия низших классов, которые вызваны господством боярской партии. Он утверждал, что вельможи завладев царством, «не дают управы на сильно-бедных и беспомощным, слабому человеку невозможно ни в городе жить, ни от города хоть на версту отъехать. Поэтому, многие, чтобы избавиться от бед отдаются во двор к вельможам. А Бог не велел друг друга порабощать. Бог сотворил человека самовластным и повелел ему быть самому себе владыкой, а не рабом. Мы же берём человека в работу и записываем его навеки».

Какой же выход? Пересветов советует: «такой сильный государь, как царь русский, должен со всего своего царства доходы брать прямо себе в казну, а из казны платить военным и гражданским чиновникам ежегодно жалованье, чем им можно прожить с людьми и с конями с году на год».

Мысль как будто демократичная, но задняя мысль тотчас обнаруживается, когда Пересветов продолжает: «За военные заслуги царь должен награждать воинов, к себе близко припускать, жалобы их позлащать и тем сердца их утешать. Тогда и вельможи перестанут неправедным собранием богатеть, да родами считаться, да местами местничаться и тем царёво воинство ослаблять. Имея в своих руках воинство, царь уже сможет вельмож своих всячески искушать и боярами своими тешиться, как младенцами; вельможи начнут бояться царя и ни с какими злохитростями не дерзнут к нему приблизиться».

Из этого видно, что программа Пересветова не на стороне крестьян против их владельцев, а на стороне «воинства» против «вельмож». Но, ведь, «воинство» хотя и не богатое, но всё же владельцы крестьян, и если скажется, что прямых сношений с крестьянами, минуя господ, установить нельзя, а интересы «воинства» = интересы государственные, то власть царя ни на минуту не задумывается отдать «самовластного человека, владыку самого себя», своему «воинству» в работе на веки».

Но тем не менее, для развития этой мысли Пересветова, интерес сосредотачивается на борьбе против «вельмож» и приписанных им социальных бедствий, на кого бы они не падали. Правая рука Ивана Грозного Борис Годунов — зять царя — озаботился даже наглядным образом пропагандировать эту программу и заказал сделать и расписать Грановитую палату картинами, в которых царь изображён был то «кручинившимся» от «крамолы вельмож»; то вручающим судье праведному — меч отмщения. Тут же вдовица просит управы на обидящего вельможу. А в ранней росписи 1552 г. соседней Золотой палаты не была забыта даже «избранная рада» и поп Сильвестр — высший источник царёвой мудрости.

То и другое направление, конечно, никакой социальной пользы не принесло, а было лишь средством борьбы за власть. Кто бы не богател от «крестьянских слёз и крови» - вельможи — конституционисты или защитники самодержавия, не могли осушить мирских слёз и убавить потоки крови, которые разлились в колоссальных размерах. Правительство в общем свело демократическую программу к совершенно иной задаче, конечно, тоже не лёгкой, так как для её осуществления понадобилась «Опричина» и крепостное право, иными словами — революция сверху, повлекшая за собой «Смутное время».

Когда единовластию царя стали угрожать разбогатевшие князья Рюриковичи, твёрдо настаивающие на совместном управлении государством, выдвигая тезис: «царь и совет бояр», то решительный и властный Иван IV, не лишённый ума, прибегает к хитрости. Объявляет народу Москвы, что он, вследствие неповиновения бояр, не в силах управлять государством и уходит от власти в монастырь, а вместо себя коронует татарского царевича Семёна Бекбулатова. А так как в те времена Крымский хан совершал победоносные набеги на рубежы Московии и захватывал даже столицу Москву, уводя сотни тысяч пленных для торговли рабами, то москвичи переполошились и сознавая, что без единой власти царя защита государства от набегов татар невозможна, то и понеслись многочисленными толпами к монастырю, умоляя Ивана принять вновь трон, крича: «ты волен, царь-государь, в жизни и смерти каждого из нас, в чём мы даём тебе крестное целование».

Облечённый полнотой власти народом Москвы, Иван приступает к созданию своего рода конституции самодержавия, в которой вводит новую государственную организацию, под именем: «Опричина». В состав этой организации, после тщательного подбора, принимаются люди из низшего служебного военного персонала, из полицейских, сынов-сирот, не имеющих родителей, отчаянных головорезов. Для этого сброда устанавливают преподавательские курсы, на которых читаются лекции о святости государства, во главе с царём-самодержцем, для защиты которого каждый опричник не должен жалеть своей жизни и вскрывать всех непослушных, всех изменников, бояр уничтожать беспощадно и если потребно, то не щадить даже своих отцов, матери, брата. Всё это закреплялось торжественной присягой. Доносы, шпионаж, провокации приняли в широких размерах пышный расцвет.

Во главе «Опричины» был поставлен опытный обер-палач Малюта Скуратов, для возвеличивания которого Иван IV женил своего первого сына, впоследствии убитого самим царём, на дочери Малюты. Скуратов - «око государево», довольно политически грамотный, стал энергично проводить в жизнь государственную программу. В чём же она заключалась? Класс богатейших бояр, а также непослушных, подлежал уничтожению не только моральных, но и физически. Красная площадь Москвы не смогла сразу впитывать потоков крови. Головы бояр летели, как мыльные пузыри. Имения и имущество казнённых национализировались. Опричники с эмблемой власти: топорик для отсечения голов непослушных и метлой для чистки государства от изменников, рыскали по всем дорогам Московии и произносили тогда страшное слово: «слово и дело государево» над подозреваемым. Такого хватали, сажали в застенок, подвергали страшным мучениям, допытываясь о их соучастниках и в конце концов истязавши до потери сознания, вытягивали у жертвы признание и...голова летела с плеч...

Сопротивляющихся бояр зарубали на месте с их жёнами, дочерей и девушек насиловали, сыновей убивали.

Это послужило впоследствии примером к созданию «народной демократии» Сталину, загнавшим крестьян в колхозы.

Государственная система Ивана Грозного — Скуратова это — прообраз Сталина, для его России — СССР, которая ничего нового не внесла, приняв образ управления без существенных изменений, модернизируя лишь меры устрашения и инквизиции до небывалых жестокостей. И лишь изменив название: истерически природный большевизм Ивана Грозного был назван «коммунизмом», да топорик и метла заменены эмблемой «серпа и молота». Первый символизирует резать не рожь или пшеницу, а горла, а второй — крошить черепа, мечтателям о несуществующей Свободе.

Так как идея большевизма-коммунизма не должна захватывать одну только рассудочную и разумную жизнь человека, но человека всего, его чувства и волю, он — большевизм (коммунизм) хочет владеть всем человеком, его умом, сердцем и душой, то и большевизм Ивана Грозного-Скуратова тоже повелевал всецело человеком с его пятью чувствами. И когда потребовалось Ивану Грозному повелевать и душой верноподданных, от имени которых пытался выступить на Земском Соборе Патриарх Филипп 22 марта 1563 года, призывая царя прекратить напрасное кровопролитие и беззакония, напоминая ему о долге христианина и о том, что и цари земные могут представить перед Божьим судом, то по повелению царя патриар был заточён в Тверской Отричь-монастырь, где 23 декабря 1569 года Патриарх Филипп был задушенпосланным царём Малютой-Скуратовым самолично, не доверяя другим. После этого духовенство превратилось в полицейское тайное сословие, послушно Скуратову -выпытывать у молящихся на исповеди тайные преступления, донося опричникам. Таким образом, в системе управления Ленина-Сталина ничего нового в церковном отношении не произошло: была и есть полицейская церковь, кощунственно названная «православной» и «христианской». Лишь эта церковь украсилась тем, что патриарх Алексей Московский за то, что Сталин угробил людей слал ему благословение от имени своей церкви (Московской), за что награждался высокими орденами, наравне с чекистами Ежовым, Ягодою и прочими негодяями.

Какая же может быть «душа» у московитов («русских»), которые, считая себя ведущей нацией, грабят имущество порабощённых народов империи, числом 102 народности, истязают их, убивают, рассылают по Сибири и гиблым местам концлагерей, уничтожают людей, превращая оставшихся в бессловесных рабов.

Даже весь XVIII век красовался безумными преступлениями, когда не только убивали и ссылали в Сибирь или мучили в тюрьмах, но и сажали на Кол — особенно любимое истязание московитов («русских»).

Почти две тысячи лет тому назад, когда Христос в содружестве двух разбойников был пригвождён гвоздями за руки и ноги, то весь Мир содрогнулся тогда перед созерцанием Голгофы. Но, ведь, более мучительные переживания и страдания испытывали те несчастные, когда кол пронизывал все внутренности человека, то для носителей «христианского» государства, величаемого себя «Св. Русью», это считалось вполне нормальным и никто от этих безумных и гнусных преступлений, физически не содрагался, безусловно, не имея никаких моральных эмоций.

О какой же душе «русского» (московского) народа и о его религиозных основах «богоносца», так назойливо болтают псевдо-историки Московии-России? В пределах этого преступного государства был и есть народ-садист! И не даром И. Сталин восторженно принял метод управления Ивана Грозного, считая его идеалом правителя для создания рабского государства, коронованного московитами («русскими») титулом «великого» и «отца народа».

Как же рассмартивают прошлое государства Московии так называемые «антикоммунисты» - эмигранты московиты («русские»)?

В № 1865, 1962 г., в газете «Русская мысль», сказано: «нам оставлено в наследство: национализм без национальной исключительности, духовная культура на основе свободы личности и свободного творчества, светлое, радостное и деятельное человеколюбие и милосердие, мир всего мира и в человецех благоволение». И это не выдумка, не смешной анекдот, а факт возвеличивания Московии до грандиозных песнопений. В этом «антикоммунисты» не только догнали коммунистов, но своим бестыдством и враньём перегнали борзописцев лживой Московии-России.

В течении двадцати лет (1565-1584), пишет историк Платонов: «Опричина» охватила половину государства и разорила все удельные гнёзда, сокрушив княжеское землевладение и разорвав связь удельных «владык» с их родовыми (!) удельными территориями. Цель Грозного была достигнута. Взамен уничтожаемых княжеских вотчин, представлявших собой крупное земельное хозяйство, вырастали мелкие поместные участки служилых людей: при этом разрушалась сложная хозяйственная культура, созданная многими поколениями хозяев-князей; гибло крестьянское самоуправление (!), жившее в крупных вотчинах; отпускались на волю боярские холопы, менявшие сытую жизнь боярского двора на голодную и бесприютную вольность. Эта реформа должна была вызвать недовольство населения. А способы проведения реформы вызывали его ещё более. Реформа сопровождалась террором. Опалы, ссылки и казни заподозренных в измене князей и иных людей, вопиющие насилие опричников над «изменниками», кровожадная злоба и распутство самого Грозного — пугали и озлобляли народ. Он видел в «опричине» непонятный и ненужный террор и не угадывал его основной политической цели, которой правительство открыто не объясняло. Правда, знать была разбита и рассеяна, но её остатки не стали лучше относиться к династии и не забыли своих владельческих преданий и претензий. Не успел Грозный закрыть глаза, как в самую минуту его кончины, Москва уже бурлит в открытом междоусобии по поводу того, быть ли вперёд «Опричине» или нет. А княжата, придавленные железною пятой тирана, уже поднимали головы и обдумывали способы своего возвращения к власти. Англичанин Дж. Флетчер (посол) находил: «что варварские поступки Грозного так потрясли всё государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по видимому, дело должно кончиться не иначе, как всеобщим восстанием».

«Мало по малу», - продолжает Платонов, - «на всём пространстве служилое землевладение достигло крайнего развития и захватило в свой оборот все земли, кроме «дворцовых». При этом, тяглое население оказалось сплошь на частновладельческих землях, и гражданская свободная (!) крестьянская община исчезла. Общинное податное устройство крестьян могло сохраниться лишь там, где крупное хозяйство схватывало целиком исстаринную (!) бытовую крестьянскую волость. Опричина распространила порядок поместного владения на княжение вотчин и этим окончательно искоренило крестьянское самоуправление (!) в государственном центре».

Платонов, будучи сам дворянином, под влиянием атавизма-наследственных черт своих предков, сам того не замечая, становится защитником княжеских вотчин, якобы содержащих «крестьянское самоуправление», вводит читателей в явное заблуждение: никакого «самоуправления» крестьян на практике не было и в помине, а было лишь общинное податное сословие, с кожи которого князья и драли доходы и чрезмерно богатели. Этому процессу «крестьянских слёз и крови» Грозный и хотел положить конец, применяя террор опричины. Задумывая реформу, он, по видимому, и намерен был довести её до конца, то есть ввести в поместное частное землевладение служилого класса и крестьянское самоуправление, но не довёд свою реформу до конца — смерть помешала!

Нельзя допустить той однобокой мысли, что Грозный руководствовался лишь одной злобой против разжиревших чванливых князей, не создав опору для себя в народе, ибо прослойка — служилый класс — не являлся монолитной защитницей царя. Ведь всеми признано, что Грозный обладал и большим умом государственного характера. Но развивающаяся неизличимая болезнь — сифилиса — свела его в преждевременную могилу. Доказано уже историческими фактами, что носители этой болезни обладают не только жестокостью, но и большим умом, граничащим с гениальностью. Таковы последователи Грозного: Пётр I и Ленин I, имевшие у себя орден Сифилиса; сопряжённого с манией величия.

Другой вопрос — можно ли допускать до управления государством таких маниаков, но что манией величия их было то, что они должны быть все самодержцы для планетарного создания всемирного рабства, а не духовного возрождения народов, то это — Истина, от которой всячески отвёртываются Московиты («русские») своими ложными песнопениями о «великой» душе «русского» народа.

Впрочем, и сам Платонов в дальнейшем не говорит о «самоуправлении», а повествует так: «трудовое население центра не желало оставаться на местах, где оно теряло личную свободу и с него возможность пользоваться и распоряжаться землёю, на которой оно сидело и трудилось. В нём, как бы, оживала вековая тяга на «новые землицы» и при первом же случае крестьянин и холоп «сходили» с боярского двора и постылой помещичьей пашни. Политическая обстановка того времени очень способствовала такому уходу. Власть закрепляла за собой завоевания Грозного. На широких пространствах, бывшего Казанского царства (по-московски «Низа»), становились города, водворялись служилые земледельцы. Это земледелие нуждалось в крестьянском труде. Выходя из старых гнёзд, с верхней Волги и с верхней Оки, холопы знали, куда им можно идти. Новые места манили к себе переселенцев своим простором, прелестью климата, богатством почвы, лесов и рек. Выходило так, что власть одними мерами, как бы, гнала угнетаемый народ из внутренних областей, а другими привлекала его на окраины».

По этому поводу, историк Милюков на стр. 69, пишет: «по мере того, как исполнилась мечта московских публицистов и расширялись пределы государства — особенно на Восток и Юг, всё многочисленнее начинали становиться побеги от московских порядков на привольные окраины. В последнюю четверть века, эти побеги сделались массовыми и стали грозить чуть не полным обезлюдением старого государственного центра. Владельческому классу и хозяйству центра грозил полный разгром, и правительственная власть,смотревшая вначале на беглецов, как на природный материал для колонизации, в конце концов, принуждена была переменить взгляд на побеги и отожествить свои интересы с интересами хозяев — служилых людей. При этих условиях не могло быть и речи о последовательном проведении намеченной Пересветовым и принятой Грозным идеи демократической монархии, о защите самодержавной властью «автономии личности» от покушений правящего сословия на её свободу. Единственное средство, употреблённое властью для этой цели — земская реформа Грозного — не только не противополагала интересов крестьянства интересам служилых людей, но, напротив, делало служилого человека выборным представителем Земства».

Таким образом, историк Милюков, как бы, внутренним светом озаряет Земскую реформу Грозного, которую он вследствии скоропостижной смерти, не мог осуществить. Города пустели, а особенно, когда-то, богатейшая самостоятельная славянская республика Великого Новгорода, потеряла к 1582 году 80% населения, по словам историка Н. Ф. Яницкого: «к войне (Ливонской) и к торговому параличу присоединились здесь и другие причины: по современным выражениям, край пустел, кроме войны, от царёвых податей, от помещикова насилия (московитов), от хлебного недорода, от опричины. По сложности разрушительных влияний Новгородское запустение явно превосходит прочие области государства и получает характер «ужасающего, по своим размерам, несчастья». Можно сказать, что вся Новгородская страна обратилась «в пусто».

Часть Новгородцев бежала на Дон и была быстро ассимилирована Казачьим народом; другая часть бежала на север, к Белому морю с Зосимой во главе, который совместно с Савватием — Донским казаком и создали громаднейший Соловецкий монастырь, устройству которого удивляются современники прекрасной архитектуре и особенности верфи для спуска в Белое море кораблей. Благодаря неустанным трудам этих двух великих монахов Зосимы и Савватия и их особенной мудрости и любви к людям, искавшим свободного труда, большой торговле с Англией рыбой, мехами, оленями, строевым лесом, монастырь достиг, в непродолжительном времени, сказочных богатств. Жители благоденствовали. Селились люди разных племён, но москвичам было строго запрещено иметь там свои поселения.

Историк Платонов делит Московские владения эпохи Грозного на: 1) Замосковье, 2) Новгородские «пятины» (что под этим словом «пятины» скрыто, он не разъясняет и по своему шовинизму не хочет назвать Великий Новгород историческим именем «Новгородской славянской», но не русской, «республикой», (прим. Автора); 3) Низ, заселённый инородческими тюрскими племенами.

Каков же сельско-хозяйственный порядок был вводим московской властью на «Низу»?, а затем уже и на «Диком Поле»? И мы читаем у Платонова любопытный аграрный закон тех времён, как прообраз современного порядка сельско-хозяйственного устройства в Коммунистической России-СССР:

«Волжский «Низ» был приобретён завоеванием. На «Низу» сидели инородческие племена (черемися, мордва, вотяки, башкиры), не сразу признавшие московскую власть (было большое восстание мордвы под водительством Пургаса) и требовавшие над собой бдительного надзора. Московская власть ставила свои крепости, чтобы держать в повиновении и в порядке местный беспокойный люд. В ту пору, сила и средства, какие были необходимы для военных целей, правительство звало в новые области «сходцев» из внутренних областей и этим способствовало перемещению народной массы и повальному опустошению центра. Народные силы переливались на окраины. Перед правительством естественно становилась задача использовать происходящий процесс в государственной пользе. Хозяйственный упадок центра лишал правительство доходов, надлежало получить эти доходы и службу с новых мест. На «Низу» она стремится водворить те самые виды земельных хозяйств, какие существовали в центре. Это потому, что «Низ» имел осёдлое инородческое население и на этом местном базисе можно было легко основать и поместное владение. Инородческие земли раздавали помещикам и жаловали бояр и монастырям. В соседство к туземному рабочему населению рекомендовали «приглашать» русских работников-колонистов (!). Таким образом, московская колонизация «Низа» стремилась пересадить туда старые социальные реформы».

Иными словами: на не принадлежащей Москве земле, появлялись московские паразиты, в виде помещиков и монастырей, которые и выжимали все соки из порабощённого народа. Впрочем, Платонов и сам мягко говорит о этом так: «на основе инородческого быта и труда выростали там обычные формы московской общественности (хороша общественность с «батагом» в руке. Прим. Автора). Там же успели сказаться острые противоречия между московской властью и боярами, между московскими помещиками и крестьянами, но там зрел своего рода кризис-борьба за землю между аборигенами и пришельцами, властно хватавшими земельные богатства плодородного края».

Таким образом, московское («русское») понятие о колонизации сводилось к определённому захвату и грабежу среди белого дня не принадлежащих Москве богатств и порабощение местного населения.

«Иначе было на «Диком поле», - продолжает Платонов, - «Там не было оседлого населения: оно кончалось в Калужских, Тульских и Рязанских местах, а за ними на Юг в первой половине XVI века, по слову летописца «поле бе», то есть простиралась пустыня без городов и сёл, без пашни и иных хозяйственных заимок, лишь с временными «станами» и «юртами» охотников и рыболовов. До середины XVI века в этой пустыне хозяйничали татары; их «казаки» рыскали у границ русских поселений и «искрадывали» русскую украйну разбойничьими набегами».

Что могли татары «искрадывать» там, где по слову Платонова была - «пустыня», и что это за татарские «казаки», он не поясняет, с явным намерением скрыть исторический факт о том, что когда армия татар, под командой Батыя, вторглась в пределы Поволжья, то Казачий народ, проживающий на Дону, вступил с татарами в договорные отношения на основах федерации, начиная с 1223 года и участвовал в войне вместе с татарами против Киевских князей — Рюриковичей на р. Калке.

Чтобы запутать читателя Платонов повторяет: «на Поле бродили татарские отряды и русские «станицы», с одинаковой наклонностью к законной и незаконной добыче».

Мы должны опровергнуть этого «мудреца», что русских «станиц» никогда до татар и после них не существовало, а были станицы только Казачьего народа, но не «русского» - московского. Также мало убедительным можно признать и то положение, что если татары и «станицы» и пользовались незаконной добычей, то незаконность Москвы по отношению к порабощённым народам выражалась вдвойне, если не больше. Так что фиговый листок совершенно отпадает, для прикрытия «законных добыч» Москвы.

Не защитив основательно законность Москвы, Платонов торжественно пишет: «Но в середине XVI века дело изменилось: преобладание перешло к русским «казакам», выходившим на Поле из Московского государства и Литовско-Польских украин. «Ныне, государь, казаков на Поле много — и черкасцов, и киян и твоих государевых: вышли, государь, на Поле изо всех украин», так доносил Путивльскийвоевода в 1540 году. В различных местах Поля появляются русские (!) Казачьи городки, и один из них Раздоры на Дону — служит как бы центром для бродящих по Полю казачьих «станиц», то есть организованных казачьих отрядов. Во главе станиц стоят «атаманы»; они собирают вокруг себя тысячи казаков и с ними проникают с Дона на Волгу, на Каспий, на Яик. Они ведут постоянную борьбу с татарами, грабят всех, кого застанут на полевых дорогах между Москвою, Днепром и Черноморьем; но они же охотно нанимаются на государеву службу. Казачество русское (!) сбило татар с Поля и у них Волги оба берега отняло».

Вот так «русские» казаки-рыцари! - восторженно воскликнет русский московит, прочитавший эту торжественную тираду Платонова, но несколько призадумавшись, задаёт себе вопрос: почему же «русские казаки» такие доблестные, что «оба берега Волги отняли», появились только в 1546 году? И почему власть Московии не расплодила этих казаков ранее, терпя «татарское иго», начиная с 1240 года, то есть на протяжении 300 лет?

Да потому, что «русских» казаков никогда в истории и природе не существовало, а были и есть Казачьи-Казаки, своего родного Казачьего Народа, жившего ещё на Северном Кавказе три тысячи лет тому назад и переселившегося постепенно на Дон и Днепр.

Прежде, чем так лживо обосновать происхождение Казачьего Народа, якобы из беглецов Московского государства, Платонов, если бы он имел хотя бы примитивную совесть и приличие, он должен был бы опровергать историю Карамзина, коего называют московиты «отцом истории», в которой этот историк — татарского происхождения — говорит, что «история казаков скрыта в глубинах древности, во всяком случае ранее Батыева нашествия». Платонов также должен был бы опровергнуть и «Геродота русской истории» Татищева, который утверждал, что казаки были в рядах Хозарского царства, а Хозары пришли на Каспий в 230 году, а к VI веку новой эры Хозарская федерация из казаков, черкасов, мусульман была могущественной демократической империей, то есть тогда, когда не только о Москве или Руси не было ни слуху, ни духу.

Расчитывая, по видимому, на наивных или глупцов, Платонов, однако, не смущаясь, продолжает: «не вошедшее в черту Московского государства, Поле стало, однако, русским и гостеприимно принимало в свои леса и на берега своих рек беглецов из государственного центра».

Настал как будто для беглецов из Московского Ада на Поле - «русский» Рай! Но так ли это было по Платонову? Читаем дальше: «необыкновенный рост казачества на Поле, конечно, был учтён московским правительством. Оно знало, с какой энергией перемещалась туда трудовая масса, бежавшая из внутренних областей государства, и очень скоро решило воспользоваться колонизационным (!) движением и ввести Поле в государственный оборот. Но поступить с Полем так, как было поступлено с «Низом», не было возможности: на Поле не было Крестьян, стало быть не могло быть ни вотчин, ни поместий. Нужно было приспособиться к местным условиям и создать здесь новые социальные формы». В этой цитате довольно ярко выступает вся тенденциозная ложь Платонова, который, сам того не замечая, вскрывает свои противоречия: если на Поле не было крестьян, а по заявлению выше были казаки, то, ведь, этих казаков горе-историк считает беглецами из Московии, то есть из той же порабощённой среды крестьян. Таким образом, этот псевдо-историк пойман с поличным в своей лжи.

Чтобы выбрать из лабиринта лжи, Платонов просвещает: «нужды обороны требовали того, чтобы южная граница государства была обеспечена от набегов Крымских Татар. Исстари эта граница совпадала с течением рек: Угры и средней Оки (то есть 150 вёрст от Москвы). Позднее, с распространением русского (!) населения (вернее мордвы — примечание автора) за р. Оку, граница перешла на линию Тулы и была укреплена: лесными засеками, рвами, валами, острожками. Занятие Поля русским (!) казачеством вызвало мысль перенести крепости южнее, а набеги татар в 1570 году, заставили спешить.

В Москве систематически работали над планом захвата новых пространств Поля и перекинули укреплённую границу на р. Быструю Сосну; а затем, по чернозёмной полосе между Тулою, Белгородом и Валуйками. Весь район Поля, где только что образовалось казачество, был охвачен городами-крепостями.

За их пределами и вне их влияния остались только те казачьи «станицы», которые ютились по нижнему течению Дона и назывались поэтому «низовыми казаками». Верховое казачество составило особый вид служилого класса, под общим названием «приборных людей» атаманов и казаков служилых, пушкарей, стрельцов. Поле обратилось в пограничный военный округ, а его население, перебежавшее сюда, избыв частной зависимости на старых местах, попало в казённое ярмо на новоселье.

Московский воевода, государевым именем укреплял юрты (земли) мелкопоместными «детями боярскими» или «служилым атаманам», обходившимся без крестьянского труда. Собранные с Поля военные люди усаживались на оседлые хозяйства и, не возвращаясь «во крестьянство», однако, возвращались к сохе и пашне.

Так, в течение трёх-четырёх десятилетий правительство успело догнать на Поле большую часть ушедшего из государства населения, запречь его в своё служебное ярмо и на нём основать целую систему оборонительных мер против татар. Здесь не существовало крестьянской «крепости» и холопьей дворни, но крепила и кабалила государева служба, а кроме прямой службы, угнетала государева пашня. Эта государева, так называемая «десятинная» пашня имела особое значение завести на Поле пашню по недостатку хлеба в центре, щедро наделяя гарнизонных людей крупными пахотными участками. Сверх того, в каждом уезде заводилась пашня «на государя» и всё пограничное население привлекалось к обязательному земледельческому труду. Казённую «десятинную» пашню пахали на казённых лошадях, казённой снастью, без всякой платы за труд и в таком количестве десятин, которое было явно непосильно для работников. Не установив ещё на Новоселье своего хозяйства, они надрывались на чужом, плоды которого им не доставались вовсе. Казённого зерна пахари обычно не получали: оно, если не лежало в житницах, в виде мёртвого запаса, то посылалось даже на Юг для содержания служилых людей. Ропот изнурённых работников заставил в конце XVI века кое-где сократить размеры казённой пашни. Но в общем она оставалась бедствием для населения «украйны» и Поля. Система мер, с такой энергией развёрнутая Грозным и его учеником Борисом Годуновым, было попыткой найти новые источники материальных средств в тех местах, куда стихийно перемещалась трудовая масса».

Каждый вдумчивый читатель, ознакомившись с аграрной системой царя Грозного и сравнивая её с сельско-хозяйственной системой теперешней коммунистической русской власти, должен признать эти две системы вполне тождественными в главных чертах, отличаясь лишь одна от другой незначительными деталями. И для Ленина-Сталина не стоило особого труда напрягать свои умственные способности для введения, в пределах бывшей Российской империи, методов использования сил народных масс на её огромных пространствах, - они просто воспользовались готовой программой землепользования царя Грозного — большевика (коммуниста) на троне в истинном его характерно-психологическом значении этого названия.

Для Грозного не нужны были какие-либо научные социальные программы, вроде Маркса и Энгельса. Он сам был проповедник и творец в Московии народного коммунизма (большевизма), основываясь не на отвлечённых теориях, а на практическом познании психологии народов Московии, исторически на протяжении веков вовлечённых в орбиту безоговорочного подчинения народных масс и воплощения ими рабства, которое стало второй натурой. О каких бы то ни было индивидуальных чертах народов Московии не могло быть и речи. Если они и проявлялись в среде знатных бояр, то головы их отскакивали, по повелению царя-коммуниста, на плахе, а остальная меньшая братия тряслась от страха. Для проведения социальной своей программы, Грозный создал государственную организацию Опричину, с матерью обер-палачём Малютой-Скуратовым. Ленин-Сталин, в подражании Грозному, установили грозную государственную организацию ЧЕКА-НКВД, - око коммунистической партии. Вместо «десятинной» пашни Грозного, были введены коллективные хозяйства - «колхозы», население коих обязывалось работать на «государство» до десятого пота и, получая нищенскую плату, не имело возможности жить по-человечески. Во всяком случае на протяжении полустолетия, колхозники до сих пор не могут быть достаточно накормлены и одеты.

Если, по системе Грозного, работающему землепашцу для личных нужд разрешалась разработка приусадебной земли, 2-3 дня в неделю, то у русских коммунистов и этого не стало. Лишь в последнее время отведены приусадебные участки в минимальных размерах, обрабатывать которые приходится по ночам и праздникам, так как дневная работа обязательна на колхозных полях каждодневно.

Вместо казённых лошадей Грозного — коммунисты ввели тракторы, но запретив частную инициативу, результаты доходов не превышают доходов бывшего царя.

Если материальные средства, собираемые Грозным с трудового народа, шли на укрепление границ государства и обороны их от крымских набегов, то у русских коммунистов эти средства идут на пропаганду и расширение границ за счёт покорённых народов.

По имеющимся сведениям, двор царя Грозного не блистал какой-либо пышностью; для коммунистических царей обширный Кремль с его комфортом, становится узким, всюду строятся виллы, дачи. Все лучшие курорты в Крыму и Черноморью в их распоряжении, как и люксозные вагоны поездов для их передвижений. Имеются также прекрасные дома отдыха для особого усердия чекистов, для поправки нервной системы, после многочисленных расстрелов, что даже не разрешалось Грозным своему ученику Малюте-Скуратову. Если на пиру во дворце Грозный пил сивуху-самодельную, то коммунистических царей не удовлетворяют уже изысканные вина.

Лица самого царя Грозного и его сановников не блещут особой упитанностью, все они сухощавы, следовательно, питание было скромное. Посмотрим же на фотографии современных русских коммунистических сановников, это разжиревшие кабаны, в особенности блещет необъятными размерами физиономия маршала Малиновского, ясно, что малый дорвался до бесплатного мяса. Да и фигура самого Хрущёва подстать маршалу. И всё это за счёт трудового народа, безвольного, приниженного исторически, проживающего в беспросветном рабстве.

Как известно, Грозный уничтожил вотчинное богатое владение боярства, раздав их земли служилому люду, то есть поместному дворянству. По этому поводу бояре говорили: «Обидно стало, что царь зело верит писарям, а избирает их не от благородного роду, но паче от поповичей или от простого всенародства, - и то творит, ненавидячи вельмож своих и эта «обида» с одной стороны и «ненависть» с другой — были тогда явлением новым, и это была не борьба старого отжившего боярского и нового нарождающегося порядка коммунистического, а было борьбой двух политических идеалов, формированных в знаменитой переписке Грозного с князем Курбским — демократом.

«От чего же государь и самодержец называется, как не оттого, что сам строит», писал Грозный... «Иностранные государи царствами своими не владеют; как им велят подданные их, так и владеют. Поэтому и погибли эти царства, что цари были там послушны епархам и синклитам; если царю не повинуются подвластные, никогда не прекратятся в стране междоусобные брани.

По настоящему земля правится не судьями и воеводами, не ипатами и стратигами, а Божием милосердием, всех святых молитвами, родителей наших благословением, а напоследок и нами, государями своими».

На такую точку зрения никак не хотел стать первый русский эмигрант, князь Курбский, добровольно покинувший «неблагодарное, варварское, недостойное учёных мужей, но всё таки любимое отечество». Он вовсе не признавал, что Бог отдал в работу его предков — предкам великого князя: для него это был просто «кровопийственный род», основавший свою власть на праве сильного. Политическим идеалом опального князя было — двоевластие царя и «избранной рады». Царь должен быть главой, а его советники — членами одного тела. Впрочем, князь-публицист не ограничивался желанием, чтобы участвовали в совете члены его собственного сословия, а шёл дальше: «царь должен искать доброго, полезного совета не только у советников, но и у всенародных человек».

«Избранная рада» сильно занимала самого Грозного перед созывом соборов. Эти соборы были лишь в интересах поместного дворянства, но они не были собранием настоящих представителей, ни выражением мнений «всей земли», какими хотели бы видеть подобные соборы демократы, типа Курбского, попа Силеверста, воеводы Адашева и др. Грозный созвал своих военных слуг-офицеров, занимавших известные посты, и потребовал от них не столько их вотума, сколько просто экспертитзы — в виде ответа на определённо поставленный вопрос о их служебной годности, в данный момент внешней и внутренней политики.

Таким образом, оказывается, что в момент первого появления такого, по видимому, интересного учреждения — собора — историку общественного движения в тогдашней Московии, просто нечего делать: всё сводилось к диктатуре, а социальная нотка «всей земли» еле звучит в подполье.

Этот политический опыт царя Грозного полностью усвоила и на практике применила русская коммунистическая власть, сделав лишь небольшую перестановку действующих лиц: вместо царя стала коммунистическая партия, которая по проверенному уже опыту царём созывает время от времени «соборы» - пленумы партии, от которых вовсе не требуется вотум, а лишь простая экспертиза по затронутым вопросам, а уже совету министров предоставляется всемогущая «царская» власть принять то или иное решение и по-прежнему сыто питаться мирскими слезами! И если в эпоху царя Грозного у подвластных рабов существовали: душа, тело и паспорт, то при коммунистической русской власти душа народа естественно испарилась, а осталось: тело и паспорт, - без которого двинуться из-за железного занавеса абсолютно нельзя, а также и в орбите этого занавеса паспорт, да ещё «трудовой» играет первенствующую роль для власти и трясущегося обладателя этой роковой бумажки.

Итак, на бывших просторах Империи ничего нового под Луной нет, всё идёт своим нормальным, естественным историческим природным процессом рабовладельческой духовной структуры. Коммунизм, как натуральное явление, был и есть в природе Московии, от грабителя Рюрика до наших дней. Всякие научные теории Маркса-Энгельса лишь фиговый листок, прикрывающий только лицемерно исторический коммунизм.

Не лишним считаю ознакомить читателей с тем, как сам Маркс относился к московским революционерам. Он был близко знаком с такими, как Бакунин, Анисимов, Сазонов, двумя Толстыми, заявлявшими себя горячими поклонниками теории Маркса, но когда обнаружилось, что Яков Толстой, бывший декабрист, состоял на службе царского правительства, в роли шпиона, то у Маркса явилось сомнение в революционной искренности московитов. Анненков и Сазонов вернулись в Россию и отказались от взглядов социализма. Бакунин повернулся против Маркса за его недостаточную революционность.

И сам Маркс писал: «русская молодёжь воспитывается в немецких университетах и в Париже. Она гонится всегда за самыми крайностями, что даёт Запад», и продолжает: «странные встречаются между русскими эмигрантами личности: они живут заграницей, называют себя эмигрантами, говорят всегда не иначе, как под секретом, несмотря на то, что называют себя эмигрантами, боятся на каждом шагу скомпрометироваться, а потом, смотришь, возвращаются в Россию и живут там преспокойным образом».

Вот это лицемерие и особенно боязнь, привитая веками натуре московита, верно подчеркнуты Марксом. И вся шумиха московитов, что они идейные сторонники Маркса не что иное, как лицемерие. Исторический процесс Московии идёт верно и неуклонно по раз намеченному пути коммунизма и неусыпного мессианизма захвата Земного шара. Пионерами этого мессианизма надлежит считать во первых, царя Ивана Грозного, затем царя Петра I с его завещанием захватить Европу, а в конце уже концов Ленин I с его последователями.

Мы должны признать, что московское самодержавие было подготовлено длинным процессом, в основе которого лежала не общая идея необходимости сильного государства, а частные, своекорыстные стремления враждовавших между собой князей. Мы также признаём, что начало процесса было вполне стихийным. Но это не мешает нам не видеть ни в процессе борьбы, ни в его результате ничего случайного, а считаем, что это было проявлением внутренней иррациональной тенденции, так называемого атавизма — наследия предков рабовладельцев. Мы не отрицаем ни субъективных проявлений, ни страстей, развивавшихся в этой смутной, тяжёлой и часто трагической истории образования московского государства. Но, так как, мы ищем всё же социальную Истину и Правду, а не только нравственные поучения, то мы поневоле ищем в этом историческом процессе элементы сознательности. Носителем этого сознания являлась, конечно, не вся народная масса — так называемое «общественное самосознание», - оно было слабо. А главнейшие исторические деятели той эпохи, то есть представители власти и их советники. Роль их была незначительной.

Но «значительность» роли современных деятелей Московии (Россия - СССР), мы объясняем следующими факторами: нормально развивающийся исторический процесс рабовладельчества, неограниченные численно народные массы, слепо повинующиеся новым владыкам, так сказать по инерции раболепия, колосальные материальные средства, громаднейшие пространства русской коммунистической империи, абсолютно, казалось бы, невозможные для завоевания, вера в коммунистическую идею, долженствующую захватить Земной Шар. Вот этот простор широкий даёт импульс новому коммунистическому дворянству достигнуть своей цели... А, вдруг, загремят пушки? Не исчезнет ли та историческая боязнь владык, под влиянием грома, и не вспыхнет ли, сдерживаемый веками гнёт, буря протеста, во имя светлого Дня Свободы и народного благоденствия?...

Внешняя политика Грозного всегда отличалась чувством высокомерия. Да и как могла быть иначе? Потомок Римского «Августа», наследник Византийской империи должен быть выше других правителей над народами. Миф о высоком происхождении был воспринят Грозным, как исторический факт, не подлежащий сомнению. О действительном же происхождении от варяга-грабителя не могло быть и речи. И как это не странно, но Грозный дал, как бы, тон для будущего построения Московии и империи, а именно: всякий миф происхождения Московии, а в особенности «русского» народа считать за исторический факт, а во внешней политике придерживаться высокомерия и всякие захваты и грабежи других Земель, по примеру своих «прародителей» как законное право. В таком смысле и повелась так называемая «русская история».

Величие происхождения, естественно, вызывало и чувство в неограниченных размеров государства. Это повело к тому, что Грозный для захвата портов Балтийского моря предпринял поход против Латвийских рыцарей и возникла «Ливонская война». Но так как московские войска не отличались какой-либо доблестью, за отсутствием выучки и отсутствием надлежащих полководцев, то Грозный вошёл с Донской республикой в договорные отношения. В «Истории войска Донского» А. Г. Попов, изд. 1814 г., стр. 119, кратко сказано: «В 1557 г. было послано 3 000 казаков с Атаманом Павловым в Лифляндию, где казаками были взяты Нарва (порт) и г. Юрьев (Дерпт)». В дальнейшем оказалось, что армия Грозного была абсолютно негодной и войну пришлось прекратить, развивши лишь внешнюю торговлю через Архангельск с Англией.

Тогда взоры Грозного обратились на Восток и Юг, для захвата Казани, Астрахани и Крыма. Первоначальные боевые действия были сравнительно удачны, пока командовал войсками князь Курбский, который, при помощи шеститысячного отряда Донского Атамана Сусара Фёдорова и заместителя его Ермака Тимофеева, взял г. Казань в 1552 году. В записках Курбского сказано, что в первой линии были поставлены казаки, которые, взорвав пороховой погреб Казани, дали возможность Московским войскам вступить в город, во главе с царём. С захватом столицы Казанского царства, пало и всё царство с подвластным ему народом. Неизвестно, по каким причинам, князь Курбский — демократ по убеждению — подвергся опале царя.

Два года спустя Грозный, при помощи Донского и Запорожского войск, овладевает г. Астраханью в 1554 году. Потеряв свою столицу, ногайцы разделились: Большой Ногай с столицей «Сарайчик» на р. Яике и Малый Ногай — кочевья к юго-западу от нижней Волги.

А так как у казаков не было достаточно средств, а их Грозный не дал, то это и помешало казакам занять и всё Астраханское Царство. Завладение Астрахани для Московского царства было бы делом, без казаков, совершенно не осуществимым, ибо Астрахань была слишком удалена от Москвы. Между нею и Астраханью никаких городов и поселений не было. Так или иначе, а достигнутые успехи вызвали решение царя, при помощи опять таки Донцов и Запорожцев, повести военные действия против самого сильного и опасного врага — Крымского Хана.

Крымские татары, искусные в быстрых походах, совершали часто вторжения в пределы Московии, захватывая тысячи пленных для продажи в рабство. Это одно, кроме грабежей имущества, играло немаловажную роль в экономике Крыма. На помощь крымцам всегда приходили ногайцы через р. Дон под Азовом.

Соединённые силы Дона, Запорожья и Москвы на протяжении трёх лет, то есть в 1556-1558 г. г., вторгаются в Крым и наносят поражения туркам и татарам. Донцы и Запорожцы гетмана Вишневецкого разбивают татарскую конницу на р. Айдаре, притоке Северского Донца.

В это же время Кубанские Черкесы, сохранившие ещё христианскую веру, отнимают у Турок г. Тамань и г. Темрюк, на Азовском побережье и казалось, что в течении следующего года с Крымом будет покончено и опасность не только вторжения татар, но даже возможность нападения Турции отпадали бы. Но этого не случилось: способные воеводы Адашев и Ржевский были отрешены, Москва устремилась идеей приобщения к «Третьему Риму», утверждением царского самодержавия, вводилась государственная организация «Опричина», разгром Великого Новгорода, бесчисленные казни высших сословий. Всё это повело к внутреннему потрясению и ослаблению государства. Также сказывалось и болезненное состояние царя от сифилиса. Всё это дало возможность Турции приступить к активным действиям, сперва против Донских казаков, которые совершали походы на суше, и на море в пределы Турецкой империи, а затем войну перенести в пределы уже самой Московии.

Во исполение этого плана, была поставлена цель: «сбить казаков с Дона», прорыть канал между Волгой и Доном, соединить водным путём столицу империи Константинополь с городами Казанью и Астраханью, широко использовать местные богатства, а затем уже повести войну против Московии для её политического уничтожения. И, действительно, весною в 1569 году Турция посылает от Азова к Переволоке громадный флот (300) судов; кроме того сухопутьем двигается 70 000 войска, привлекает войска Крыма. Соединённые силы, в общем доводятся до 300 000 + 50 000 рабочих.

Донские казаки, учитывая свою малочисленность и то, что походное войско Атамана Михаила Черкашенина находилось в Лифляндии, решают уклониться от боя против такой многочисленной армии, вооружённой изобильно, разрушают все свои городки по нижнему Дону, забирают свои семьи и движимое имущество и уходят частью на Северский Донец, в пределы Гундоровского юрта с его лесами, а часть на север от Переволоки. И как потревоженные пчёлы, после разбитого улья ожесточённо переходят к партизанским военным действиям.

На севере, за Переволокой, руководство принимаетсам Ермак и Атаман Богдан Брызга — побратим Ермака. На Сев. Донце операциями руководил Атаман Сары-Азман, построивший первое укрепление Раздоры, при впадении Донца в Дон. Зная прекрасно поля военных действий, между Доном и Волгой, с их буераками, горами, лесами по речкам, броды и прочим, казаки денно и в особенности по ночам производят одновременно, но в разных местах налёты на турецкие караулы, на их обозы, захватывая провиант и боеприпасы, прорываются иногда до главной ставки турок, не дают возможности им иметь отдых по ночам. Всю степь вдоль Волги казаки сжигают, обозы турок движутся по чёрной уже Степи с привозным сеном. Конница турок постепенно превращается в пехоту, впоследствии падежа лошадей от бескормицы, начинается ощущаться голод среди войска и рабочих, появляется заболевание, а разгром части войска казаками при движении её к Астрахани, голод и мор, - заставляют турецкое командование не только прекратить работы по прорытию канала, но и к постепенному отступлению с большими потерями. Казаки, как коршуны, набросились на добычу. Путь бегства турок был усеян трупами лошадей и людей. В поражении турок приняли участие и Запорожцы. В довершении всех бед, когда флот отплыл от Азова, поднялся жестокий шторм, - много судов погибло с войском.

Если сами турки во главе со своим командованием подверглись панике, под воздействием жесточайших казачьих атак днём и ночью, то на Хана Крымского Девлет-Гирея это паническое настроение не отразилось. Это был страшный богатырь, колоссальной физической силы, необычайной храбрости и ярости против казаков.

Он, иногда, опережая на коне свои, даже малочисленные группы всадников, врывался в ряды казаков и работая длинной шашкой, наносил страшные потери среди казаков. Он не хотел вообще отсупать и бился с казаками.

Атаман Брызга, дразня Деалет Гирея, что как и турки и он побежит от казаков, заставил последнего ринуться на Брызгу, а Атаман, чтобы дать возможность оторвать Девлета от его войска, стал уходить с небольшой группой. И когда уже Девлет был далеко от своих, опьянённый яростью, стал догонять эту группу, рубя казаков, то сам Брызга помчался к главной своей группе, ударил на оставшихся татар без Девлета и, те в панике помчались в направлении Крыма. Таким образом, Девлет остался один, по заранее намеченному плану Атамана Брызги. Обезумев от ярости, он гонялся за казаками и рубил их. В результате этой дикой охоты, конь под Девлетом пал и он свалился в высокой траве. Против него оказался только один казак, уцелевший от его рубки Гавриил Иванов (он же Ильин), впоследствии соратник Ермака, до самой его роковой смерти.

У казака Ильина тоже пал конь, но он не показываясь в траве Девлету, шёл за ним, как кошка, без шума. Девлет, объятый жаждой шёл по траве, по видимому, потеряв ориентацию направления на Крым, часто спотыкался, силы истощались. Наконец, он упал над прохладным, с какой-то жижицей, ручейком. Этим воспользовался Ильин и накинул на шею аркан. Девлет не сопротивлялся. «Я тебя взял, я тебя и казню за смерть моих братьев-казаков», - сказал Ильин. Сверкнула шашка и громадная голова отвалилась от туловища.

С точки зрения военной этики, мы должны отнестись с чувством презрения к тем войскам татарским, которые бросили своего царя одиноким среди воинственных казаков, но должны признать отвагу и доблесть этого царя-хана, который честно рубился среди чистого поля сражения и удостоить этого рыцаря, без страха и упрёка, своим собственным чувством уважения, которого он — Давлет — Гирей вполне заслуживает, как пример доблести и чести.

Таковы законы войны!

Итак, блестящий план Турции окончился бесславным поражением, исключительно силами казаков Дона и Запорожья, без какой-либо помощи Московского государства. Но политическое положение несколько изменилось.

Кубанские черкасы, не получив от Москвы военной поддержки, принуждены были признать себя зависимым от Турции и стали участвовать в походах на стороне Крымских татар. А к концу 1569 года Запорожцы, уйдя из Гундоровского юрта на Сев. Донце, прервали свой союз с Москвой, ибо во очию убедились в ненадежности этой союзницы, отказавшей в предоставлении продовольствия и боевых припасов и приняли союз с Польско-Литовским государством, а позже попали в ярмо зависимости от него.

Эти блестящие действия казаков ярко характеризуют различие духовной культуры казаков и московитов («русских») не только в храбрости, но и в морали. Донские казаки и Запорожцы представляли не «великорусский» сброд племён, захваченных силой, как это тенденциозно расписывают историки Московии, что казаки-беглецы из Московии, а особый древний народ со своей идеологией, психологией, воинственными свойствами, военным историческим знанием военного дела, с высоким самосознанием свободы и равенства, выборной властью, то есть всем тем, что противоположно московитам («русским»).

Некоторые неудачи Грозного всё же не охлаждают его чувств к расширению Московского горизонта. Он интересуется Востоком и после взятия Казани, он ведёт разведку не только в пределы Сибири, но и южнее её, но не доверяя своим воеводам, он направляет в Тибет и Китай 30 июня 1567 года экспедицию двух Донских Атаманов Ялычева и Петрова, а в 1572 г. неудачно посылает в Сибирь воеводу с ратными людьми.

В «Древней росс Вифлиофик» про один из московских походов говорится так: «в лето 1572 года до Ермакова прихода в Сибирь за семь лет, от царя и великого князя Ивана Васильевича всея России, прислан был в Сибирь воевода с ратными людьми, проведать царство Сибирское и воевать царя Кучума. Но те ратные люди побиты от Кучума, царя Сибири, а оные в полон взяты, но многие от них того приходу утекоша..., а снаряд весь, и пушку и ядра и зелье порох и свинец, царь Кучум поимал себе». Разницу во всём, между московитами («русскими») и казаками, мы в Сибири наглядно увидим из описания похода Ермака.

Турция, после её разгрома у Переволоки в 1570 году, похода не возобновила и приняла решение применять к Москве лишь силы Крымского ханства. Как султан, так и хан прекрасно были осведомлены, что творилось в Москве, а именно: разгром республики Великого-Новгорода и Твери, о казнях Опричины, о внутреннем потрясении и слабости и решили воспользоваться этими благоприятными для них обстоятельствами. Учитывая это, Грозный направил в Царьград посольство чтобы удержать турок и татар от агрессии, но успеха не последовало, а наоборот, ускорила поход. В том же году крыские татары с ногайцами и кубанскими черкасами, во главе самого хана, не только беспрепятственно вторглись в московское государство, но захватили дажн столицу Москву и сожгли её; сожгли также и необмолоченный хлеб, и с богатой добычей и пленными вернулись в Крым.

На следующий год поход возобновился, Москва собрала войско по р. Оке, укрепило позицию на 50 вёрст, оставив заслон против этой позиции, отряд Девлей-мурзы, обойдя позицию, зашёл в тыл и начал разбивать воевод по частям. Общий крах представлялся неминуемым несмотря на преимущество огнестрельного оружия, которого у татар не было. И мурза Деврет и турецкие эммиссары уже расписывали кто и какую часть московского государства получит. Но, вдруг, среди татар пронёсся слух, что Грозный с многочисленными шведами и Донскими казаками идёт на выручку. Это заставило хана с богатой добычей, оберегая себя, спешно оставить Московию.

Из записок немца Генриха Шадена, состоявшего на службе у Малюты-Скуратова, на стр. 107, значится: «хотя Всемогущий Бог и наказал Русскую землю так жестоко и тяжко, что никто оного и описать не может, всё же великий князь (Иоанн IV) достиг того, что по всей державе стали: одна вера, один вес и одна мера». Можно лишь к этому добавить: а попробуй — против единой веры, веса и меры. При наличии сильной Опричины, то с головой необходимо попращаться навсегда!

Описанные события ярко подчеркнули, что перед силами Крымских татар Московия просто беспомощна и одни только татары могут совершенно уничтожить независимость Москвы. А с другой стороны, эти события ясно указали, что силы турок и татар могут быть стражены только Казачьим народом, и потому политика Москвы должна была бы быть реальной в том, чтобы всячески посогать Казачьему народу продовольствием и боевыми припасами. Но между Москвой и Доном существовала социальная пропасть: с одной стороны за Окой была атмосфера рабства и самодержавия, а с другой — на Поле существовал республиканский образ правления с выборной властью и гражданской свободой.

Для московских крепостников Казачья демократия представлялась как великий соблазн для их «верноподданных» и приводила бояр в состояние скрежета зубов, настаивая перед царём о уничтожении этой казачьей ереси. На этой почве между царём и боярами происходили стычки. Сам Грозный доказывал, что казаки, защищая свою Свободу, одновременно защищают и границы Московского государства. На почве этих трений происходили нежелательные явления в смысле защиты, как для Москвы, так и для развития лучшей боеспособности казаков, тем более, что в это время казаки стали возвращаться на нижний Дон от Переволоки, от Белгорода, от Гундоровского юрта на Донце, откуда ушёл гетман Вишневецкий со своими черкасами на Днепр, но группа в две тысячи его войска — Днепровских казаков, решила остаться с Донцами. Часть из них ушла на низ Дона, а часть обосновалась в 15 верстах от городка Гундора на восток, на левом берегу Донца, построив свой городок и существующий до нашего времени хутор Вишневецкий, напоминает нам о прошлом тяжёлом времени Казачьего народа, то эвакуирующегося, то вновь возвращающегося на свои пепелища к оставленным родным могилам.

И Ногайский князь Юсуф уже слал грамоты-жалобы царю Грозному, что Атаман, зовёмый Сары-Азманом, построил по Дону несколько городков и не даёт нам пить воду из Дона».

Грозный ответил, что казаки не «по нашей воле живут на Дону». В том же духе он сообщил и туркам и крымским татарам, что казаки не подвластны ему.

Страниц: 1
Опубликовано: 10.04.17 | Просмотров: 252 | [ + ]   [ - ]   | Печать
© 2018 All right reserved Cossack.SU Partners