Cossack Казак

Теги
Назаренко Науменко Сагайдачный Крым Испания Казаки России Германия ВВД Воронеж язык Александр Таболаев Копанский Юрий Пономарев Борис Мелехин Кущевская Колодежное Ростов Азовское осадное сидение Азов «Казачья воля» суд АКВ Аргентина Илья Чаповский фольклор казачий Старочеркасская фестиваль Абхазия Казачий Народ обращение никель Хопер иностранный легион Атаманский пернач шашка Лиенц Борис Алмазов Петербург Новороссия Блазнин Ставрополь Всемирный конгресс казаков Новохоперск Австралия Калитвинская Чернецов словарь Россия Туроверов Гундоровская Горячеводск Крымск саратовские казаки генетика Спас Украинское реестровое казачество Белая армия Казакия круг ЧОКО Каледин Новочеркасск Мелихов Дело Бекетова Армения памятник МАКО Гражданская война Русская Голгофа эмиграция мигранты донские казаки казаки Дон Юдин казачество Водолацкий Эстонское казачье товарищество Анатолий Шевченко Андрей Грицков Лемнос Рязань ЦКВ терские казаки конгресс Кубанский казачий хор Кубань ККВ Кавказ Медведев реестр ДКР МКО Ессентуки Украина ОКВ Дутов Оренбург перепись Волгоград джигитовка Еланская мемориал музей Ставрополье Сирко геноцид Приднестровье ЧКВ черноморцы

Набат нашей памяти

Анатолий Урванцев
Трилогия «Казачий роман» писателя Анатолия Семеновича Урванцева — о чистой, как родник, любви, верности Богу и Отечеству, о сострадании человеческому горю, тяжких испытаниях, выпавших на долю миллионов людей в первую волну сталинских репрессий; о лучших качествах народа, вынесшего на своих плечах неимоверные беды, сохранившего чистоту помыслов, всепрощенческую любовь к ближнему.

На фоне бесчисленных однодневных клонов, режущих глаз яркими обложками, нежный «Казачий роман» — явление иного порядка. Этот роман продолжает традиции «деревенской» прозы — единственного направления, возвращающего к традиционным, классическим истинам, к народному духу. Это настоящая жемчужина современной реалистической литературы, по которой мы все истосковались — книга, говорящая русскому сердцу о многом дорогом, подлинном и живом.

«Казачий роман» вышел в трех книгах, посвященных судьбам уральского казачества.

В основу романа легли реальные события, происходившие в тридцатые годы XX столетия на Южном Урале. Прототипами главных героев стали родители писателя, перенесшие великие страдания, но сохранившие в себе исконные человеческие черты — милосердие, извечное трудолюбие, веру в себя.

Они оставили дневники об этом трагическом периоде в истории нашей страны — о самодурстве властей, о невинных жертвах репрессий, о слезах матерей. Эти воспоминания и послужили канвой для сюжета романа.

Принимая во внимание упомянутый факт, заметим, что автор трилогии — не просто писатель, «любящий народ», то есть нисходящий к нему, а вышедший из него, не порвавший с ним глубокой сердечной и кровной связи. Можно сказать, что устами Анатолия Урванцева говорит само многострадальное и неотмщенное казачество.

Без малого триста лет назад в глухом урочище Челяба встала казачья крепость — одна из многочисленных застав, охранявших рубежи России. Вокруг нее рассыпались по всему югу Урала станицы.

Из озера Чебаркуль вытекает река Коелга. Еще в 1747 году челябинский казак А. Домин вместе с пятьюдесятью казачьими семьями переселился в устье рек Коелги и Увельки, где казаки построили крепость Коелгинскую.

Река Коелга — вечно светлый образ, живущий в мыслях уральских казаков, безмолвный свидетель их жизни — сперва бесшабашных юношеских забав, а затем огненного смерча коллективизации. С этой рекой связаны тема памяти, единства и преемственности поколений, тема времени, в том числе и исторического, его неостановимого движения.

Станица Коелгинская, откуда родом герои романа, всякое видела на своем веку, пережила и кровавые годы революции, и смуту гражданской. Но судьба уже готовила казакам новое, жесточайшее испытание.

Оренбургское, как и всё уральское казачество всячески сопротивлялось началу коллективизации. Новые идеи обустройства жизни подрывали вековые устои, разрушали родовые связи, попирали достоинство.

Казаки, осознавая, а подчас инстинктивно чувствуя всю подлость замысла «людей в кожанках», нашли в себе силы не втянуться в новую братоубийственную войну, сохранив в своих вывернутых наизнанку душах идеалы отцов и дедов, свет своих надежд.

В мир безмятежных, обнаженных до предела чувств и верований врываются необъяснимые здравому смыслу идеи.

Видя, как рушится их мир, как растаптывается вера, казаки с ужасом осознают, что у них уже нет сил, той былой сплоченности противостоять злу.

Боевые шашки запрятаны в потайных местах, да они вряд ли им могут помочь во времена идейного безумия... А зло надвигалось неумолимо, сметая на своем пути все, что было накоплено и тщательно сохранено веками.

Трилогия читается залпом, сюжет захватывает с первых абзацев. Здесь и история любви — история отдельного казачьего рода, и история оренбургского и всего уральского казачества. Стремительный зачин романа перерастает в мирную картину рождественского сочельника в казачьем доме: гусь с яблоками, томленный на поду русской печи, свиные котлеты, мясные, рыбные пироги, жаркое, калачи, а там и веселые колядки да хороводы, святочные гадания. Анатолий Урванцев — знаток уральских обычаев, внимательный к каждой мельчайшей детали казачьего быта.

А как хороша свадьба по уральскому обряду, с венчанием и веселыми частушками, плясками, пиром на весь мир! Только недолго длятся «счастливые лета», над казаками уже нависло грозное и неотвратимое «проклятие ангелов».

Еще Дмитрий Мережковский говорил о том, что есть два типа писателей: «Одни с жадностью и тревогой смотрят вперед, ... идут к неизведанному, ... стремятся уловить еще не осознанные чувства... Другие ... смотрят с благодарностью назад подолгу и с любовью останавливаются на стройных и завершенных формах действительности, предпочитают прошлое — будущему, известное — неизвестному, тихие глубины жизни — взволнованной поверхности, любуются, как на высотах меркнут последние лучи заката, и жалеют угасшего дня. Они принимают поэзию прошлого». Мы с уверенностью могли бы сказать о том, что именно в прошлом для Анатолия Урванцева источник света, озаряющий созданные им характеры.

Но не только любовью к ушедшему укладу дышит написанная им трилогия. В ней — реквием многим сотням тысяч безвинно погибших, голосом которых стал писатель, и, в первую очередь, долг перед своими, тоже безвинно пострадавшими родителями, претерпевшими нечеловеческие мучения и оставившими записки — бесценные свидетельства страшного лика истории.

Второй документальной составляющей романа является включение в книгу имен и фамилий реальных людей, замученных и расстрелянных в Омске, Тобольске, Тюмени «врагов народа», невинных уральцев, арестованных «по делу Угланова».

«Их имена, их мученичество — набат нашей памяти, нашего запоздалого покаяния», — пишет Анатолий Урванцев.

Нужно ли ворошить снова и снова и без того трагические страницы нашей исторической памяти ? Вопрос этот задавался неоднократно самыми разными авторами: Федором Достоевским и Львом Толстым, Михаилом Булгаковым и Михаилом Шолоховым, Юрием Трифоновым и Александром Солженицыным.

Названные писатели напрямую или косвенно утверждали чрезвычайно ценную, выстраданную ими мысль о всеобщей ответственности за происшедшее, а русская душа — христианская, как никакая другая склонна к покаянию. Об этом напоминает автор «Казачьего романа».

В романе воссоздана жизнь не просто одной из российских провинций, чье население по праву было склонно считать себя особым народом с собственной исторической судьбой. Герои книги гордятся своей принадлежностью к казачеству, однако каждому читателю становится ясно, что в романе представлено бытие всей России в период громадного, сокрушительного «великого перелома». И это глубокое знание своеобразия уральского казачества не только не мешает воссозданию единого целого, напротив, оно дает возможность понять его с исключительной полновесностью и остротой.

Мир «Казачьего романа», чистый и горький, печальный и светлый, выписан с открытым сердцем, не случайно у нас сразу же рождается необъяснимое доверие к героям. «У меня одно намерение: жить по-людски, на земле робить, растить хлеб, нянчить внуков», — говорит бывалый казак Тит Наумович, отец Семена.

«Господь нам всем повелел от земли кормиться» — вот нехитрая заповедь, определяющая жизненный уклад уральского казачества. «Жизнь у казаков всегда шла ноздря в ноздрю с верой православной», — замечает автор и одной из главных причин особых гонений на казачество проницательно называет именно православную веру.

Для народа дума о хлебе неотделима от еще более великой думы — о Боге. Бог дает ему хлеб. Как это непохоже на мертвые разговоры об экономическом благосостоянии народа, на скучную журнальную полемику по «деревенскому вопросу». Мы часто разделяем вопросы о насущном хлебе от вопросов о Боге, о красоте, о смысле жизни. Но народ не может, не смеет говорить о хлебе, не говоря о Боге. Вера объединяет все явления в одно божественное и прекрасное целое.

Слишком часто мы, люди больших городов, в суетной жизни, оторванные от природы, никогда не знавшие патриархального очага, упускаем из виду эту идеальную сторону русского земледельческого быта.

А если в душе навеки потухнет мерцание неземного света, то уже никакая статистика, никакая политическая экономия, никакие заботы о хлебе насущном не возвратят нас к живому сердцу народа.

Вызывает симпатию авторский подход к изображению человека — во всех деталях быта и основных движениях души.

Автор мастерски воссоздает колорит уральской речи. Кажется, что заговорил сам старинный казачий быт: сыплются пословицы, поговорки, особые уральские словечки и выражения — крупицы родовой мудрости. В конце четвертой части трилогии, которая называется «Солоть», представлен подробный словарь диалектных и редко употребляемых слов, используемых в трилогии. Здесь мы можем заглянуть в сокровищницу живого великорусского языка.

Из романа Анатолия Урванцева мы узнаем о «родовой каше», о том, по каким приметам в старину определяли пол будущего младенца, секреты хорошей избы и бани, рецепты казачьей кухни. Отрадно, что в романе не воспроизведен затертый миф о беспробудном пьянстве русской деревни.

Казаки твердо знают, когда праздновать, а когда работать.

Этот терпеливый народ готов прокормить всех деревенских паразитов, обуянных злобой и жадностью, лишь бы только получить возможность спокойно жить на своей земле и растить хлеб.

Бабушка Афанасия Ефимовна, Тит Наумович, Шура, отважный Семен и другие главные герои романа, безусловно, пополняют фонд бессмертных народных образов в русской литературе. Все это «обыкновенные» герои, люди нелегкого деревенского труда, у каждого своя трагедия. Но, несмотря на пережитое, в каждом из них ярче сторона, обращенная к свету.

С одной стороны, «Казачий роман» — это повествование о коллективизации, репрессиях, но в то же время он воспринимается как история любви Семена и Шуры, как история суровых испытаний, выпавших на долю молодой семьи. Стихия жизни пробует молодых героев на излом именно с начала зарождения их любви.

В первой части романа, которая называется «Нетерпение любви», весь уклад их существования протекает по веками выработанным правилам.

Напитанная преданиями, покорная традициям, деревенская жизнь течет светло и мирно. Она ближе к природе, потому здоровее и проще, чем наша жизнь. В романе много доброго юмора, который сопровождают чистые и крепкие семейные отношения в казачьих семьях.

Образ Шурочки — идеальное и нежное воплощение всего хорошего, что есть в старой жизни. Дочь погибшего в Первой мировой войне казака-офицера, она живет в родной обстановке так же привольно и радостно, как птица в воздухе, как рыба в воде. Это счастливая гармония с окружающей природой, не нарушенная ни одним фальшивым звуком.

Пусть Шура поначалу покажется нам наивной девочкой-хохотушкой, зато какой поэзией, счастьем и добротой веет от этого сердца. Она трепетно любит бабушку и Семена, любит жизнь вокруг себя. Ее обожание простирается еще дальше, за пределы человеческого мира, на всю природу: на реку, на животных, особенно на любимую лошадь Саврасуху. Героиня верит в божественное начало человеческой совести.

Особо следует сказать о бабушке, ставшей «маменькой» сиротке Шуре. Характер бабушки — одно из лучших созданий Анатолия Урванцева. В ней, несмотря на почтенный возраст, столько же здоровья и бодрости, сколько в Шуре. Она в меру строга, в меру снисходительна. Когда требуют долг и обстоятельства, в полную силу проявляется героизм простой души старой казачки.

В художественной прозе Анатолия Урванцева чувствуется дар видеть и слышать простую музыку народного сердца.

Это чтение поднимает читателя на особую высоту, с которой невольно начинаешь смотреть на прошлое и на настоящее по-иному, с другой — вечной — меркой.

Без каких-либо прикрас в «Казачьем романе» предстает безмерно жестокий, поистине чудовищный лик новой власти, которую представляют в первую очередь Егор и Анна Кирсановы.

«...Веками христианская Русь жила на принципах всепрощения, боголюбви, сострадания к ближнему... И вот пришли «они», распяли христианские души, разрушили святые храмы, посягнули на чужую собственность, и все во имя призрачной идеи о мнимом братстве и равенстве и возможном благоденствии», — утверждает автор. Постепенно, с развитием сюжета, имена героев становятся нарицательными.

Как известно, издано и переиздано немало книг, в которых поставлена задача — разоблачить беспощадность революционного террора, и надо сказать, что они менее страшны, ибо в них жестокость предстает как нечто противоестественное, однако в «Казачьем романе» она принимает формы естественности, обыденности.

Но здесь главные герои, в отличие от «советчиков», остаются людьми, несмотря на нечеловеческие условия жизни. Приходится признать, что трагическое есть высшее и, безусловно, прекрасное воплощение человека.

Именно об этом роман, в котором трагическое содержание воссоздано в бытии самых простых, как говорили в старину, «простонародных» героев. Эти герои с надеждой и укором смотрят на нас, нынешних, и верят, что наша жизнь будет лучше и разумнее.

Страшные слова «сплошная коллективизация» и «раскулачивание» вместе составляют следующий этап войны против деревни. И об этом во всей полноте рассказывается во второй части романа, которая называется «Проклятие ангелов».

Уральских казаков, лучших хуторских хозяев, с детьми и стариками зимой, в страшный мороз, этапируют на Север.

По данным историков, за годы раскулачивания в отдаленные районы страны, особенно в «студеные края», было сослано не менее 10 миллионов человек, из которых более четверти погибли, а более трети составляли дети до десяти лет. Ребячья смертность была в 5 - 6 раз выше, чем потери взрослого населения. Именно с гибелью детей связаны самые печальные и самые сильные страницы романа.

На презентации трилогии «Казачий роман» в Центральном Доме литераторов критик Светлана Гладыш привела выдержки из архивных документов, подтверждающих, что действительно был такой обоз с семьями спецпереселенцев, следовавший под охраной из Тюмени до Тобольска и далее на Березово и Обдорск, ныне Салехард. Вот как об этом сказала Светлана Гладыш: «Минуло более половины столетия. И в начале двадцать первого века возвращается из небытия один из тысяч, десятков тысяч обозов, увозивших на погибель и муки мученические миллионы русских крестьян и казаков».

Далее критик замечает: «Без высокопарных слов автор сопровождает шаг за шагом крестный путь своих соотечественников».

И у нас, читателей, есть возможность убедиться в том, что трилогия написана на основе подлинных событий. Светлана Гладыш, в частности, разыскала в архивах письма жителей сел и деревень, через которые проходил обоз, в адрес революционной партийной верхушки.

Вот письмо, адресованное Михаилу Калинину:

«Добрый Михаил Иванович, зная, как вам дороги интересы крестьян и как вы крепко стоите за правду и справедливость, решили довести до вашего сведения, каким мукам подвергают крестьян. К нам наслали тысячи семейных крестьян, бывших казаков, набили ими дома, дают в сутки 300 гр. хлеба взрослым и 200 гр. детям и больше ничего. Даже кипятку не дают. Дети мрут, старики тоже. Умоляем вас рассмотреть дела и вернуть обратно домой крестьянина Ивана Афанасьевича Чернявского, 37 лет, имеет жену, ребенка. У него в хозяйстве было 2 лошади, одна корова. Он почти бедняк был. Люди эти страдают невинно, они не кулаки.

Кирилл Денисов, 29 лет, двое детей, жена».

Приведем и выдержки из письма к Сталину:

«Тов. Сталин,
до чего вы довели переселенцев? Пишется, что за границей — буржуазия эксплуатирует рабочих и крестьян. Они наши враги — пускай. Ну, а вы что делаете с переселенцами, которых выслали с Урала ? Вы видите или нет, что народ голодной смертью умирает под винтовкой и босые...

...Мы три партийца, с просьбой к вам, чтобы вы вникну ли хорошенько, обратили внимание, как можно зорче пересмотрели выселенцев, то есть чистку сделали, а террор не устраивали.
Если вы, тов. Сталин, этого не сделаете, то вас масса спросит. Я самовидец этому делу, этому террору.
Миллеровский рабочий Я. Голышенко».

Обеспокоены трагическим положением спецпереселенцев были не только жители окрестных сел, но и даже работники тогдашнего ОГПУ. Приведем выдержку из одного такого документа, подписанного помощником начальника Главного управления лагерей ОГПУ Белоноговым вышестоящему начальству:

«Трудоспособные мужчины и женщины, а также часть с пониженной трудоспособностью — старики, подростки и даже дети — заняты на лесозаготовительных работах. Кооперация прекратила выдачу в кредит продуктов, у самих переселенцев денег нет, и нечего уже стало продавать, так как все, что имелось, ими уже распродано. И сейчас они поставлены в такое положение, что не могут покупать себе хлеба.
Чрезвычайно плохо обстоит вопрос с довольствием детей.
Дети чрезвычайно истощенные и бледные...»

Всю трилогию пронизывают размышления о том, ради какой такой великой идеи надо было ссылать, обрекать на смерть миллионы людей? Идея эта не выдержала испытания историей: была размыта грань между добром и злом, потому что помыслы о всеобщем благе привели к противоположному результату. Как видим, рецидивы гражданской войны обнажились и в новейшей истории России — в 90-е годы XX столетия.

Особенно трагичны по своей смысловой нагрузке сюжеты третьей части романа — «Призраки Еланского болота» и «Солоть». Это настоящая драма, которая вершится в глухом таежном урочище, где в бараках живут спецпереселенцы, а также на диком берегу Оби.

«Солоть», по сути, большая трагическая пьеса, потому что она построена в основном на диалоге, в ней всего лишь малая толика описания природы, других тем, не связанных с основной тканью повествования.

С первых страниц «Солоти» мы попадаем в тундру, погружаясь в атмосферу ясачного зимовья, где служивые казаки мечтают о родном Урале, речке Коелге, своих семьях и работе на земле. А пока Бог и царь приставили их к службе. Казаки крепко блюдут честь, живут по принципу: «Не срамить Русь Великую». И, оторванные от родной земли, сверяют свои дни по православному календарю. Чувства свободы и внутреннего нравственного закона всегда свойственна казакам.

Многие герои «Солоти» на протяжении повествования работают до изнеможения, бескорыстно рискуют собственной жизнью, помогают ближнему, радуются. Словом, живут, пока Бог дает им силы и терпение, а когда силы кончаются — болеют, погибают. Идеи романа взывают к нашему сердцу и разуму, к всепрощению. Они несут в себе жизнеутверждающий характер.

...Сменяется одно поколение другим. Давно пали на землю кресты на безвестных могилах. И никакие партии, группы, да и само общество так и не попросили прощения у убиенных, не обнародовали их мученические имена. Но память наша не должна забыть их, погибших от голода, расстрелянных всего лишь за одну «провинность» — за то, что они хотели жить, как им подсказывали совесть и вера. На их могилах весною распускаются полевые цветы...

Ирина ГРЕЧАНИК, доктор филологических наук, профессор

Урванцев А. С. Казачий роман. — М.: Известия, 2011

Страниц: 1
Опубликовано: 09.04.15 | Просмотров: 1308 | [ + ]   [ - ]   | Печать
Wlp, спринклерная система пылеподавления.
© 2018 All right reserved Cossack.SU Partners